Митрополит Антоний (Храповицкий)

Заметки о нашей духовной школе

I.

«Любовь долготерпит, милосердствует.
Любовь не завидует, не превозносится, не гордится»

Над одним нашим почетным оратором-публицистом подшучивали, говоря, что он все свои речи, статьи и лекции начинает и оканчивает цитатами из Достоевскаго и Аксакова. Но что делать, если эти два великие духа обняли собою чуть не все стороны нашей жизни, так-что и нам в своем довольно специальном вопросе приходится начинать речь теми-же словами, коими начинался знаменитый первый номер бессмерной Аксаковской «Руси».

«Казенщина», повторим ее первую мысль, казенщина – вот то ужасное слово, которое тормозит, опошляет и окончательно губит нашу жизнь во всевозможных ее проявлениях. Но если казенщина так гибельно отражается на жизни государственно-общественной, то в жизни церковной гибельнее ее, кажется, нет ни одной беды и напасти. Если русская народная жизнь в складе русских характеров и в свойствах русскаго быта сложилась в известный тип, настолько определенный, что он уже не можетъ укладываться в какие угодно рамки административных искусственно придуманных теорий; если подобные теории вызвали то печальное явление, что русский человек считает область оффициальных отношений совершенно чуждою каких-бы то ни было нравственных обязательств, и готов с клятвою лгать на судебной присяге, лгать въ бумагах и отчетах, лгать всюду, где речь идетъ о «казенном» деле, – то в области церковной жизни, где к этому определенному чрез тысячелетнюю историю русскому бытовому типу присоединяется еще более определенная доктрина православнаго учения, чувствующего свою авторитетность, как авторитетность Сына Божия, принесшего его с неба на землю, –в области церковной, говорю, эта казенщина, это неумение сообразовать административные приемы с принципами боговдохновенного пастырского учения и его усвоения русскими сердцами, эта схоластика, этот бездушный формализм изблевывается изъ уст живого тела Христова, не прививая к нему даже тех добрых начал, которыя он желал бы вносить в церковную администрацию и церковную школу.

Действовавший съ 1867–9 года Устав Духовных Академий и Семинарий признается теперь в административных и иных духовных сферах чуждым церковности, сродным протестанству, и потому он заменен в 1884 году новым уставом, новыми учебными программами и педагогическими мероприятиями, возвращающими духовную школу к дореформенному состоянию, если не во всех отношениях, то во многих. В дополнение к последнему уставу Святейшим Синодом издается за последние три года ряд указов, которыми то воспрещается чтение воспитанниками семинарий известных книг (в том числе романов Гончарова и Л. Толстого, рекомендованных семинарскою же программой) нерелигиознаго направления, то воспрещается выход семинаристов по будням в город без уважительной причины, а недавно, по единогласному свидетельству столичных газет, в Академии разослан циркуляр о распространении той же меры и на студентов Духовных Академий, причем предписывается вручать каждому выходящему билетик, который он должен по возвращении предъявить инспектору, а в случае опоздания подвергаться наказанию и даже увольнению.

Не наше дело рассуждать относительно общей состоятельности подобных мероприятий, но мы упоминаем о них чтобы читатель мог видеть, насколько общее направление высшей духовной педагогики далеко от того, чтобы устремлять свое внимание на пополнение существующих пробелов нашего пастырскаго воспитания, заботясь исключительно о регламентации внешней стороны школьной жизни.

Наша литература достаточно богата очерками старой семинарии: лучшие таланты, как Помяловский, Никитин и В. Крестовский (роман: «Тенор») трудились над изображением ее жизни. Читающей публике не безызвестно также о причинах забитости, неустойчивости в начинаниях и пассивности нашего сельскаго духовенства; кстати и не кстати любят писать о его якобы необразованности, с трудом понимая, что эта необразованность есть лишь неумение приложить к жизни своих довольно обильных познаний и умственнаго развития. Однако, худо ли – хорошо ли, но ,, Записки сельскаго священника» в «Русской Старине», затем Лесков-Стебницкий, Немирович-Данченко, Ливанов и др. литераторы старались выяснять условия пастырской деятельности духовенства низшего, народного. Бедность, положение в обществе и якобы малообразованность духовенства, по единогласному почти их признанию, являются причинами всех зол нашей церковной жизни. Нам кажется, что состояние семинарского преподавания и воспитания при всех его высоких достоинствах, чуждых школы светской, является все-таки еще одной из главнейших, если не самою главнейшею причиной печального состояния пастырской деятельности в России. Чтобы убедительнее выяснить эту мысль, обратимся к рассмотрению той области, где пастырство и свободно от бедности, и пользуется почетнымъ положением в обществе, и обладает наивысшим в России философско-богословским развитием: я говорю о деятельности священников столичных, получивших образование в Духовных Академиях. Замечательно, что жизнь Академий и дальнейшая участь их питомцев гораздо менее известна в обществе, чем жизнь семинарий. Qu’est ce que c’est ? Духовная Академия? Это, где учатся монахи? или это все равно, что консистория? Вот какие нелепые вопросы возбуждает в обществе упоминание о высшем источнике духовного просвещения. Лет пять тому назад, или немного раньше явилось два романа из академической жизни: «Миражи» в «Отечественных Записках» и «Ряса» въ журнале: «Дело». Затем кроме воспоминаний о старых годах Академии ее бывшаго профессора Аристова (в «Вестнике Европы» и «Историческомъ Вестнике») тоже в первых годах нынешняго царствования, – недавних мемуаров Гилярова-Платонова, я решительно не знаю заметных трудов в этой области; но и помянутые-то сочинения написаны людьми академического образования, т. е. не столько судьями его, сколько его-же чадами, судившими о вещах не без примеси академических предубеждений.

Но если наша литература бедна описаниями академического быта, то в ней не трудно найти замечания о характере столичнаго академического духовенства; различные газетные и отчетные сведения дополняют картину. Прежде всего отмечается в молодом священнике-академисте отсутствие пастырскаго духа в обращении с людьми. Не говорю я о типах отрицательных, а беру лучшие, не вносящие от своей личной воли ничего, кроме желания служить добру. Священник-академист говорит языком оффициальных бумаг со светскими людьми; он не словоохотлив и весьма осторожен в выражениях; охотно перемалчивает при легкомысленных заявлениях дешевых рационалистов. В проповедях он решительно невыносим. Объективизм, состоящий в устранении души говорящего, в праздном логизировании, или в утомительных исторических сообщениях, – вот главная черта получасовой проповеди академического кандидата; кончается тем, что простолюдины ничего не поняли, а интеллигенты не могли даже до конца достоять. На исповеди молодой священник – я говорю о лучших – или, конфузясь, торопится дослушать признание кающегося и отпускает его без совета, или тоном прокурора, цитирующего закон, подавляет грешную душу строгостью церковного закона, и притом такого, коего обязательность вовсе чужда сознания кающегося. На уроках закона Божия этот тип является исключительно преподавателем, а не священником; разъяснения катехизиса и церковной истории у него сводятся к пополнению учебников частнейшими фактами богословско-исторических наук; наставления его на школьных актах взывают к исполнению учащимися требований законов школы, государства и Церкви, но законов, конечно, дисциплинарных: хождения к богослужению, учению уроков и почитанию властей.

II.

«Да сбудется реченное чрез пророка Исаию,
который говорит: Он взял на Себя
наши немощи и понес наши болезни»

Наконец, юному служителю Церкви приходиться обозреть результаты своих трудов, усердных и честных, но что же он видит? К нему охладели церковно-любивые прихожане и тяготятся его обществом, его проповеди и исповедь избегаются, его ученики из всех предметов всего нерадивее относятся к закону Божию, над его поучениями они прям издеваются, а на уроках переводят латынь, или переписывают задачи по алгебре; наконец, сослуживцы то и дело, что трунят над его академическою ученостью; он совершенно одинок и лишен сочувствия. Между тем, он замечает что его сослужитель иерей-семинарист, или даже академик из старых, по его определению «елейный», который, кажется, и вовсе-то отрекся от Академии с ее тридцати двумя науками, и в проповедях только «чувствия разводит» и с прихожанами толкует больше о чудотворных образах, или о недавних похоронах да свадьбе, у которого на экзамене ученики сверх Рудакова и Филарета ни слова не скажут, – этот-то добродушный, объемистый отец Никандр любим и уважаем, как проповедник, как духовник, как законоучитель и сослуживец.

И вотъ задумался представитель богословской науки. Что же? неужели и ему становиться в ряды «батюшек», которые были предметом неистощимого сарказма в его студенческие годы? Неужели отречься от намерения: быть индуктивно-объективным в религиозном деле? Исхода три: одни проникаются горделивым сознанием недоразвитости религиозных потребностей общества и уходят в книги, оставляя для людей лишь формальную исправность человека в рясе. Другие оставляют мысль о всяком высшем принципе жизни и становятся эгоистами, искателями денег, или чинов. Только немногие обращаются внутрь себя и стараются воспроизвести в себе те, если не забытыя, то далеко припрятанныя ими в Академии настроения души, которыми они жили давно-давно в родномъ селе, под руководством матери-дьячихи, да отца, распевавшего с ними на клиросе убогаго храма: «всякое ны-не, ны-не житейское, ны-не жи-тейское от-ло-жим по-пе-че-ние, от-ло-жим попе-че-ние». Ученый иерей теперь вспоминает и то, как местный батюшка безцеремонно стыдил солдата за соблазнение его работницы, как после тщетных убеждений кулака-кабатчика «от писаний», вдруг достиг желаемаго оказания тем милости к соседу бедняку, вскричав раздраженным голосом: «да есть-ли на тебе крест»?

Удивляясь привязанности гимназистов къ традиционному батюшке, изменнику Академии, наш молодой магистр вспоминает о своей жизни в духовном училище города Доезжай – не-Доедешь. Они тоже не любили молодого академика, учителя, хотя он им говорил вы, но глубоко уважали квартирную хозяйку Власьевну и вовсе не были в претензии, когда она отдирала их за уши при виде принесенной в комнату колбасы постным временем; они так любили читать ей по очереди Четьи-Минеи и называли ее бабушкой. Вглядываясь «новыми очами» в окружающую жизнь, священник вновь узнает въ ней «другую, великую бабушку-Россию». Он уже теперь понимает, зачем закрывается платком при слушании страстных евангелий ленивейший по его предмету и вечно мятущийся духом восьмиклассник-гимназист, чего ради он представился кашляющим при словах евангелия об Иуде: «и шед, удавися». Нашего пастыря начинают занимать и толки купчихи о новоявленной Богородичной иконе, и сердившие его прежде распросы старшей пепиньерки-институтки о том, можно ли понимать слова о раздаче имения нищим не в буквальном, но в переносном смысле? Литургию он не можетъ теперь совершать без слез и любит читать акафист после всенощной. Резкую перемену наблюдает он в окружающем мире. Его осаждают вопросами совести люди всех сословий и положений; его проповеди стали казаться интересными и привлекают массу людей. В груди его поднимается какой-то фонтан неведомых высоких ощущений, он даже телесно переживает предсказание Христово о реках воды живой учения, текущей из чрева верующих... Но Боже, куда ушли от него академические принципы и приемы? Куда он теперь денет свою диссертацию: «О научном методе в богословии»? При чем остается его студенческая проповедь, отмеченная еще высшим баллом: «Историческая подлинность Воскресения Христова»? Напротив, речи смененнаго ректора о единении пастыря с народом, которую он некогда называл обскурантизмом, теперь ему кажется живою истиною. Однако горе ему, если он плюнет на науку: вот его бывшие ученики пришли к нему в мундирах Университета и Медицинской академии; Дарвин, Лассаль, или гр. Толстой не сходят у них с языка. Он снова хватается за книги, но они написаны как будто уже другими буквами, точно он впервые читает то, что читывал еще в семинарии, а потом вновь в Академии: уже не цитаты и еврейския слова, а «дух и жИЗНЬ» отыскивает он в науке. Нужно переучиваться снова, а времени нет, и он клянет себя за бездушно пережитые подготовительные годы, но благодарит Бога, что вышел к свету и повторяет слова Христовы: «Аз есмь путь, и истина и живот».

III.

«Он помазал меня благовестить нищим
и послал меня исцелять сокрушенных сердцем,
проповедывать пленным освобождение,
отпустить измученных на свободу»
(Исаия 61. 1, 2 – Лк. 4. 18, 19)

Чтобы иметь душу, открытую душам ближних, чтобы принимать в нее их немощи и печали, – священник должен иметь общую почву с религиозным настроением своей паствы. Почва эта всегда и обязательно есть почва традиции и народности. Это не то, чтобы человек дальше деревяннаго масла и кутьи ничего не видел: он может быть и передовым философом, как Хомяков, или Киреевский, но дело в том, чтобы в деле религии он сознавал себя в реальном общении, мало того, в органическом единстве с православными целями, с традицией, со вселенскою Церковью. Кажется, наша классическая литература с достаточною ясностью показала, что нам не удается религиозный и моральный субъективизм, или религиозный рационализм: мы видели, что настоящее заправское христианство жизни русский человек может выдержать только в общении с народом и историей; пример Л. Толстого не может быть противопоставлен этому положению, потому что помянутый писатель находится еще в процессе самоопределения, а не у цели его. Православие у нас сильно в факте, в народно-религиозном настроении. Насколько это настроение усвоивается священником, насколько он может слиться с народом (под коим разумеется и верующая часть интеллингенции, как известно, не создавшая форм религиозной жизни, кроме тех, что создала жизнь народа простого), слиться в выражениях этого настроения чрез богослужение, житейские церковные обычаи и пр., настолько он и принимается народом, как пастырь Церкви, а не как внешний ему чиновник. Может быть, я не ясно выражаюсь: поясним в примере. Представьте себе священника, исполненного лучших намерений, образованного и самоотверженного, но который ведет дело обращения людей ко Христу путем, незнакомым в традиции, например, путем науки, – а ко всем богослужебным, проповедническим и другим своим обязанностям относится только с исполнительностью. Его некоторые будут уважать, с ним соглашаться, даже переубеждаться в образе мысли, но поверьте, что он никого не сделает деятельным заправским христианином, не в теории, но в жизни.

Духовная школа, следовательно, в функциях своей жизни должна прежде всего нести струю жизненнаго, народнаго христианскаго настроения, а затем принципиально уяснять его в богословской науке. Насколько последняя, в ее современном состоянии, утеряла дух нравственной высоты христианства, об этом говорил не только современный враг Церкви (враг по недоразумению исключительно), но и православнейшие Хомяков и Ю. Самарин. Области богословской науки мы касаться не будем, потому что это безцельно пред читателями, с нею не знакомыми: возьмем самую жизнь церковной школы и посмотрим, насколько ее принципы совпадают с началами жизни Церкви. В Церкви христианство сильно прежде всего в настроении душ, как и учил Господь наш: царствие Божие внутрь вас есть. Напротив, наша школа именно настроение-то вовсе выпускает из внимания и все дело сосредоточивает на внешних осязательных проявлениях человека. Мы никого не хотим обвинять, когда так выражаемся: ни воспитателей, ни законодателей церковной педагогии. Мы хотим отметить только факты печальной действительности, созданной не отдельными людьми, но веками, так что теперешние руководители воспитания сами являются не столько делателями вертограда, сколько печальными произведениями исторических условий.

Итак, школа не развивает ни христианского настроения, ни пастырского духа; она не умеет поставить богословскую науку так, чтобы раскрывать в ней жизненную силу нашей религии, ни дело воспитания направить таким образом, чтобы оно содействовало расширению души учащегося, сливало бы его религиозное содержание, его душу с религиею, с душею всей Церкви. Как же достигать последнего? Конечно, прежде всего нужны люди соответствующего настроения и без них никакой status школы ничего не поделает, а если они найдутся, то при плохих даже условиях сумеют зажечь огонь христианского одушевления в юных сердцах. Между тем, если когда, то теперь такими людьми пренебрегают, теперь время торжества точных исполнителей диспиплины, чиновников-педантов. Но людей не создашь, если их мало; однако, кроме людей, хотя, правда, второстепенное, но не ничтожное влияние на дело можетъ оказать и постановка воспитания чрез самые правила семинарских уставов, о которых мы и хотели поговорить.

Чтобы любить людей, чтобы иметь призвание к борьбе со злом мира, надо прежде всего иметь широкий горизонт в жизненной перспективе, не должно быть узким, но исполнять слова апостола: духа не угашайте, все испытывайте, хорошего держитесь (1 Сол. 5, 19–21). Где у нас всего лучше познается общественная жизнь, все назревающие общественной и народной жизни вопросы? Где выражает всего лучше настроение той и другой, настроение и доброе и злое, чтобы первое усвоивать, а второе исправлять? В литературе, преимущественно в беллетристике, частью же – в публицистике. Кто, как не Достоевский, Толстой, Гончаров, или Тургенев, знакомят читателей с нравственною физиономией общества и народа? Разве не прав мировой ученый Леруа-Боллье, утверждающий, что русская литература просто не отступает от вопросов религии и морали, насколько они воспринимаются русским общественным сознанием? Представьте же себе, насколько изучение подобной литературы, изучение глубокое и пастырское, необходимо для учеников духовной школы, от жизни отрешенных, а потому и лишенных возможности изучать ее непосредственно. Если студент-медик не может иметь под руками препаратов, то не препятствуйте ему изучать физиологию и анатомию по моделям и рисункам: иначе, что это будетъ за врач? Между тем, у нас по семинариям литературу читать позволяют с трудом в последние годы (когда она стала особенно полезною с пастырской точки зрения). Как сказано, Гончаров, Толстой, а также и конечно, все шестидесятники изъяты из чтения учеников, ежемесячные журналы светские – точно так же. На чем же воспитывать христианские идеалы, как не на противопоставлении истины Евангелия житейской суете, как не на освещении с евангельской точки зрения жизненной перспективы? Для последнего, для бесед по предметам современной жизни и мысли нашлись бы и люди, а именно помощники инспектора семинарии и даже академий, которые не для того же ведь получали высшее богословское образование, чтобы только упражняться в счете своих питомцев за обедней и за обедом: все ли на лицо? Между тем, при настоящем положении дела к этому сводится вся воспитательская деятельность суб-инспекторов, за исключенин едичичных случаев. Но жизнь не изучается в духовной школе: напротив, юношество, и без того отделенное от жизни сословностью, еще более закупоривается от нее семинарской педагогикой. Естественно, что не борцы жизни, ревнители правды, но сухие теоретики, искуственно вырощенные резонеры будут выходить из школы: им-ли благовестить для жизни, исцелять сокрушенных сердцем, отпускать измученных на свободу?

IV.

«0 меч! поднимись на пастыря моего
и на ближняго моего…
порази пастыря и разсеются овцы»
(Зах. 13. 7 – Матф. 26. 31)

Итак, жизнь нашей духовной школы всего менее благоприятствует тому, чтобы мысль будущаго пастыря обнимала собою широкий горизонт жизни общественной и народной. Но для пастырского служения нужно не одно только развитие мысли, но еще более укрепление воли и живость чувства, так как религиозная жизнь, руководителем которой он становится, относится по преимуществу к этим именно силам духа. Из нашего эпизодического начертания пастырской практики видно, что восприимчивость к душевному настроению ближняго есть главнейшее условие для приобретения на него пастырскаго влияния. Самое же влияние должно выражаться в умении направить к должной цели его внутреннюю и внешнюю жизнь. Содействует ли теперь постановка семинарскаго и академическаго воспитания этому возвышению и оживлению чувства в учащемся юношестве и развитию в нем инициативы и вообще энергии воли? Увы, здесь мы дошли до самого больного места школьной жизни. Если в области теоретического развития духовная школа не признает важности знакомства с реальною действительностью жизни, то в области развития эстетического и волевого казенщина все сдавила свою мертвящею рукою. Принцип недоверия ученикам настолько заел школьную жизнь, что последние самым общим правилом своих отношений к школе, к начальству и наставникам ставят тщательное припрятывание всего, что сколько-нибудь касается их личности. Холодный quasi-научный и церковно-обрядовый объективизм – вот, что вы встретите на каждом шагу при изучении семинарского и академического (в особенности) быта. Веселый и отзывчивый по природе студент в разговоре с официальным в школе лицом надевает маску педанта и говорит словами прописей. Если наставник пожелает докопаться до его души и заговорить тоном друга, то ему долго придется встречать общую подозрительность к его педагогическим отношениям. «Выведывает характеры», –скажут ребята, – «чтобы, сделавшись инспектором, знать, кто в чем виноват».

И если кто и из учеников семинарии имеет церковно-народные идеалы, если он распространяет в народе книжки религиозного содержания, говорит на родине в сельской церкви поучения для народа, то поверьте, никто из наставников и начальства не узнает об этом и ученик тщательно будет укрываться. Проповеди и сочинения сообразно школьным требованиям должны быть отрешены от личнаго начала – объективны, т. е. безжизненны, искусственны. Вся учеба и воспитание духовной школы направляются к тому, что учащийся с детских лет начинает вести двойную жизнь: одну естественную, сердечную, которая обнаруживается в семейных и товарищеских отношениях, и пожалуй, у некоторых в богослужении, в молитве, – здесь он – русский человек и христианин, православный и евангельский. Другая жизнь – официальная: исправность в школьной дисциплине и ученических обязанностях, в ответах из учебника и писаний сочинений и проповедей на темы; здесь вовсе не должно быть вносимо его душевное настроение: он барабанит языком о спасительных плодах Искупления, опровергает Канта, оправдывается пред инспектором во вчерашней неявке ко всенощной, вовсе не соображаясь с действительным настроением души, не спрашивая себя: правду ли ты говоришь, веришь ли тому, что отвечаешь? Этого в жизни официальной не требуется. Побуждением к исправности является здесь исключительно ответственность, за устранением КОТорой студент готов преспокойно не пойти к литургии в Крещение и Благовещение, смеяться над своими учебниками, списывать проповеди. И если его что удержит от нравственных и религиозных проступков, то разве опять семейная и приходская традиции, его православно-русская стихия. Но он остается вовсе чужд мысли о том, что в исполнение официальнаго своего долга он обязан влагать душу и внутреннее настроение, а не только внешнюю деятельность. Если образование делало его сухим резонером, то казенное воспитание усыпляет, убивает его пастырскую совесть, лишает его нравственно-педагогической инициативы: он считает себя правым, в качестве священника исполнив то, к чему его обязывают консисторские указы: богослужение отправлено, требы тоже, схоластическая проповедь произнесена, церковные записи в порядке, – чего же больше? Симпатические порывы к помощи духовно-алчущему человечеству и стремление объединять его во Христе забыты, как детская фантазия, лишь чиновичья исправность вынесена им из школьных коридоров, да разве еще идеалы аскетические, например, богомольность. Ему ли воодушевлять? Ему ли собирать? Ему ли идти впереди стада следующих за ним овец? Нет, пастырская инициатива подсекнута в нем мечом казенщины, пастырь в нем убит, и, конечно, овцы его разсеются. Если же он не таков, если сохранил пастырский дух, то опять не из школы его вынес. В следующий раз поговорим, как может школьное воспитание развивать пастырское призвание.

V.

«При сем ученики его вспомнили,
что написано: жалость по доме Твоем
снедает Меня» (Ин. 2. 17)

Мы остановились на вопросе об изыскании педагогических мер к развитию в студентах и учениках духовной школы пастырской ревности и церковной инициативы. Меры эти заключаются прежде всего в восстановлении той нравственной связи между ними и народом, которая так ослабевает во время их школьных годов при теперешнем состоянии духовного просвещения. Известно, что юношеские сердца более всего стремятся к самодеятельности; поэтому педагоги всякой школы встречают особенно обильный успех в тех своих учебных предприятиях, которые свободны от принудительного характера и предоставляют учащимся собственный свободный почин. Таковы классные спектакли, литературные вечера, или беседы, при помощи коих классические писатели изучаются в десять раз быстрее, глубже и охотнее, чем при рутинном преподавании. Один наставник по греческому языку говорил, что едва ли он за шесть лет своего преподавания успеет привить семинаристам столько сведений по своему предмету, сколько они сами усваивают, разучивая отслужить одну в год греческую литургию в семинарском храме.

И вот, нам известно по опыту, что в области не теоретической, а практически-пастырской подготовки, предоставление учащемуся возможности чрез собственный почин готовиться к духовному руководству народа, допущение его инициативы в этой области, не только исполняет его пастырскою ревностью и горячею любовью к простому народу, но и преображает его собственную духовную личность, пожигая огнем проповедуемого им слова Божия все его юношеские крайности и пороки. Семинаристы старших классов и студенты духовных академий имеют право произносить поучения с церковной кафедры и вести внебогослужебные собеседования. При настоящем состоянии духовной школы это право остается почти без всякого приложения: ученик пишет одну в год проповедь и большею частью не для произнесения, а только для постановки балла в соответствующей журнальной графе; естественно, что он так и смотрит на свое поучение, как на казенную обязанность и обыкновенно списывает ее из менее известных епархиальных ведомостей. В губернских городах, где семинарские церкви посещаются аристократическою публикой, может быть, действительно, не стоит заводить ежевоскресного проповедания безусыми учениками; но наставник гомилетики без особого труда мог бы организовать проповедничество учащихся на каникулах по родным селам, т. е. летом, в Рождество, в великопостные заговены и на Пасху. Там юноше проповеднику можно поучать простой народ без опасения критики, а восторг крестьян при виде, что батюшкин сын стал проповеди сказывать («а ведь мы его вот этаким еще помним»), скоро заставит юношу полюбить это святейшее занятие, и вы увидите, что он распространит свою просветительную деятельность с церковной кафедры в мужицкие избы, в школу и т. п., по просьбам того же ненасытно-алчущаго духовной пищи народа. Призвать также учеников к распространению в народе брошюр религиозного содержания и дешевых Новых Заветов, к борьбе с расколом и штундой по селам – все это не ахти каких усилий требует от их наставников; говорим это по собственному опыту. Мы видели собственными глазами, как подобнаго рода миссионерская деятельность превращает мододых людей из легкомысленных франтов и дешевых либералов в истинных трудников Божественного учения. Но этим не ограничиваются последствия миссионерскаго одушевления: оно, кроме нравственнаго переворота, возбуждает в юноше напряженный интерес к знанию и усиливает мыслительную деятельность, как творческую, так и аналитическую.

Подготовительно-пастырские предприятия учеников семинарий и академий могут происходить не на каникулах только, но и в учебное время. Так, в одной семинарии, помещавшейся в уездном городе, окруженном сельскими приходами, ученики отправлялись в воскресенье по селам, вместе со своим наставником, для произнесения проповедей народу, которым и были встречаемы с восторженною радостью. Студенты академии, вместо безцельнаго писания отвлеченных проповедей на определенныя темы, могли бы произносить их по приходским церквам города и участвовать в ведении внебогослужебных собеседований, как это и заведено с прошлаго года в Петербурге, где, по извещению газет, до пятидесяти студентов добровольно занимаются делом проповеди в нескольких центрах столицы. Все это и еще очень многое достижимо в духовной школе, если ректор, или инспектор, или духовник, или духовное лицо между наставниками сумеет растолковать юношеству истинный смысл проповеди, как выражения не логической способности разсудка, но религиознаго содержания духа: тогда у человека явятся и темы, и материал для их развития, и доступность сознанию простолюдинов. Все-таки, духовное юношество есть наиболее народное, и религиозное, и трудолюбивое, и целомудренное в России: почва для воздействия самая благоприятная, – были бы у руководителей семена жизни. Прививая юношеству любовь к служению народу словом христианской проповеди и вообще религиозного просвещения, духовная школа должна не выделять до конца эту функцию пастырской педагогики из своей внутренней жизни. Напротив, не лучшим ли способом оживить и облагородить последнюю явилось бы общение учащих и учащихся в деле проповеди? Именно, возможно было бы устроить внеклассные собрания тех и других для чтения рефератов о деятельности учеников на каникулах, о разных недоуменных вопросах проповеди, о лучших способах подбора и распространения в народе религиознаго содержания книжек, наконец, о наиболее нуждающихся в удовлетворении вопросах и потребностях религиозной жизни народа и образованного общества. Не таков ли бы был лучший путь к развитию духовной ревности о славе Божией?

VI.

«Тогда двенадцать апостолов,
собрав множество учеников сказали:
мы постоянно пребудем в молитве
и служении слова» (Деян. 6, 4)

Мы рассмотрели возможные способы для развития в учащихся пастырской ревности; но эти способы годны лишь в том случае, лишь в том случае могут они сделать из студентов действительно пастырей Церкви, а не демагогов-политиков, каковыми являются священники латинские, – если наряду с общественными идеалами к ним будет привито и внутреннее аскетическое религиозное содержание, если их научат благоговеть пред Господом Богом, очищать свое сердце от страстей и всегда держать в сознании, что всякая пастырская речь и служба ценны лишь под условием соответствующего внутреннего настроения, мало того – если первые явятся прямым излиянием последнего. Для последнего же необходимо свое специальное средство; история христианства его предуказала: оно заключается прежде всего в молитве.

По-видимому, о чем другом, а об этом воспитательном факторе достаточно заботится теперешняя духовная педагогика: ученики и студенты обязательно присутствуют и участвуют в ежевоскресном полном богослужении, которое, в последние годы особенно, стало справляться в училищных храмах с подобающим благочинием и уставностью, во многих из них даже с излишнею продолжительностью, в прямой ущерб молитвенному настроению молящихся, которое сменяется на четвертом часу всенощной озлоблением против такой затяжки. У нас духовные лица любят трунить над всеми педагогическими мерами, кроме науки и богослужения, полагая в истовом совершении последнего главнейшую, да чуть ли и не единственную обязанность пастыря; вопрос не о том, обскурантизм ли, или житейский пессимизм внушил им такие узкие мысли, но они, кажется должны бы ручаться за удовлетворительное состояние этой стороны духовного воспитания, о которой, повторим, высшее начальство прилагает теперь свои преимущественные и даже исключительные заботы. Между тем, мы нисколько не погрешим, если скажем, что и по отношению к церковной службе и молитве духовная школа вносит скорее отрицательное влияние, чем положительное, насколько она заботится только о внешней механической стороне богослужения, нисколько не прилагая попечения о совершенствовании сердца молящихся, об усвоении ими религиозного смысла ваших богослужебных молитвословий, в которых, между тем, христианские идеалы до сих пор находят свое наивысшее выражение, оставляя далеко ниже себя свои научные самоопределения в виде разного рода систем. Возьмите простую обедню Златоуста, и скажите: какая сторона богооткровенной истины: моральная, историческая, догматическая, общественная, аскетическая, или мистическая не имеет здесь своего приложения? Тут целиком весь христианский идеал, выраженный так жизненно, просто и в то же время величественно, и при том доступно и для ученого философа, и для неграмотного мужика.

Между тем, ни воспитатели семинарий, ни духовники, ни учебники, или преподаватели науки о богослужении (литургики) не входят в психологическое объяснение службы, ни вообще в исследование ее содержания. Воспитатели и начальниКИ заботятся о механической стороне семинарского богослужения, о его внешнем благолепии и аккуратном посещении его учащимися, а литургика занимается или изложением церковной археологии и внешней истории нашего культа, или опять-таки разъяснением самого механического хода службы, да разве символическим толкованием священных обрядов. И как много выходит из духовной школы пастырей, отлично понимающих церковное пение и обрядоисполнение, но вовсе лишенных проникновения в религиозный его смысл, никогда не размышлявших о нравственном значении богослужебных молитв, просто, наконец неумеющих молиться, т. е. вовсе лишенных дара молитвеннаго одушевления, а с тем вместе и главнейшего средства к религиозно-нравственному самовоспитанию. Это самые жалкие типы духовенства, менее годные к пастырству, чем люди, преданные порокам, например запою, потому что последние иногда в минуты религиозного возбуждения заставляют прихожан забывать о своих слабостях и передают им свое высокое настроение.

Внешне-принудительное отношение духовного воспитанника к богослужению и молитве, вовсе лишенное разъяснения ее духовнаго смысла, бывает причиной того, что большинство их прямо признается: «мы молимся у себя в деревне, а в семинарии посещаем церковь лишь по обязанности». Таким образом, и здесь народно-православная стихия, а не школьное воспитание является руководственным началом к пастырской деятельности. И может быть, современный школьный формализм ни одной стороне религиозного развития учащихся не наносит такой глубокой раны, как именно молитвенно-богослужебной, лишая ее того свойства, без которого она является не добром, а прямо злом, – свойства сердечности, внутреннего предрасположения души, и научая будущих священников лишь устами и руками не славить, но гневить Бога, и иногда даже безчестить Его святейшия таинства.

Мы заключаем свои заметки 5-го октября, в день юбилея Помяловского, известного обличителя духовной школы. Думается, что для читателей стало ясным, каким скудным и недостаточным средством к ее улучшению является проповедуемая нашим писателем гуманность и интеллигентность, если к ним не присоединится общение духовной школы с религиозною жизнью народа и общества, если она не станет школой церковной не в смысле только административной зависимости от Духовного Ведомства, но в смысле расположения своей жизни по началам евангельского, церковного, а не мирского казенщинного духа.

Тогда только она исполнит свою великую задачу и даст России истинную народную интеллигенцию, которая примирит туманные искания образованного общества с древними идеалами и преданиями простого народа, и всех разсеянных овец приведет к единому Пастырю.