Павелъ Любимовъ

Принципы Богословского образования

Христіанство первыхъ вѣковъ и христіанство нашей духовной школы,—вотъ сопоставленіе, которое производитъ на человѣка, не чуждаго религіознаго интереса, мрачное впечатлѣніе. Въ основѣ тотъ же Христосъ, то же Евангеліе, но результаты крайне противоположны. Тамъ—за имя Христово шли на смерть и никакія пытки палачей не могли затушить огненной вѣры; здѣсь же изученіе религіозныхъ истинъ убиваетъ въ человѣкѣ Христа, и юную душу превращаетъ изъ вѣтки, одѣтой душистьши цвѣтами, въ голый прутъ. Такой отзывъ о духовной школѣ не нуждается въ оправданіи передъ тѣми, кто вышелъ изъ этой школы и самъ перестрадалъ ея удушливый гнетъ, лица же постороннія изъ всего, что до сихъ поръ писалось и говорилось о духовной школѣ, не могутъ вынести о ней иного представленія, кромѣ какъ о заведеніи, которое скорѣе существуетъ для уродованія юношей, и совершенно безсильно создать красивую, вѣтвистую, полную сока и силы душу.

Наша задача—прослѣдить тѣ внутренніе принципы богословской мысли, которые, руководствуя религіознымъ образованіемъ духовной школы, обусловливаютъ ея печальный педагогическій результатъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ посильно установить нѣкоторыя начала, которыя, при надлежащемъ ихъ проведеніи въ курсѣ духовной школы, могли бы вывести ее на иной путь.

I.

Если внимательно пересмотрите принятыя въ духовныхъ семинаріяхъ руководства по богословскимъ предметамъ, то въ каждомъ изъ нихъ прочтете одну и туже мысль: ,,внѣ церкви нѣтъ истины". Вотъ Основное богословіе—оно осуждаетъ всѣ религіозные системы и утверждаетъ: „истина только въ церкви"; Обличительное богословіе—разрушаетъ католичество, протестанство ипрочіе вѣроисповѣданія во имя того же принципа; Догматическое богословіе—единственное истинное понимание догматовъ вѣры содержитъ только православная церковь; Обличеніе раскола,—его девизъ: „внѣ церкви нѣтъ спасенія". Вотъ курсъ философіи. Онъ со смѣлостью ламанчскаго рыцаря вступаетъ въ бой со всѣми филосовскими системами, когда-либо возникавшими въ человѣческихъ черепахъ, и ни одной изъ нихъ онъ не находитъ выдерживающей критики; всѣ онѣ гибнутъ подъ неумолимымъ мечемъ его логики. Побѣдивший восклицаетъ: „нигдѣ нѣтъ истины внѣ церкви!" Такимъ образомъ, камнемъ, зиждущимъ богословскую науку духовной школы, является церковь¹. Отсюда, чтобы выяснить характеръ богословскихъ идей духовной школы, должно исходить изъ понятія о церкви, но не отвлеченно-догматическаго, а изъ того, въ которое укладывалась бы дѣйствительная жизнь современной русской церкви. Вѣдь духовная школа воспитываетъ людей для служенія церкви. Поэтому, бытовое или реальное положеніе русской церкви, съ возникающими изъ него церковными стремленіями, должно отразиться опредѣляющимъ образомъ на идейной сторонѣ духовной школы. Въ этомъ отношеніи жизнь русской церкви можетъ быть сведена къ слѣдующимъ фактамъ: 1, отношеніе церкви къ государству; 2, къ міру внѣшнему, нецерковному, и 3, церковь въ себѣ, въ кругу своихъ идей.

Русская церковь плѣнена государствомъ. Эта мысль является основнымъ мотивомъ, настраивающимъ умъ современника, сколько нибудь заинтересованнаго вопросомъ о судьбахъ русской церкви. Ее мы читали еще у Достоевскаго, теперь у Мережковскаго, Розанова, Булгакова и др. На нее наталкиваетъ все, что касается вопроса о современныхъ отношеніяхъ между церковью и государствомъ. Русская церковь съ самаго появленія на Руси христіанства стала государственной силой. Но въ первую половину своего историческаго существованія, т.е., до Петра Великаго, она занимала положеніе равное со свѣтской властью. Церковь была не слугой только, а помощницей государства. Эти взаимныя отяошенія, обезпечивавшія за церковью право значительной самостоятельности какъ во внѣшней такъ и внутренне-идейной жизни, кореннымъ образомъ были измѣнены реформами Петра Великаго, когда религія, наряду съ прочими народными силами, была закрѣпощена за государствомъ. Церковь утратила прежнюю свою самоцѣльность и стала учитываться, какъ одна изъ силъ полицейскаго государства. Въ основаніе новаго порядка церковной жизни легли два принципа: подчиненіе церкви свѣтской власти, выразившееся въ учрежденіи синода, и построенiя внутренняго церковнаго управленія на началахъ чиновнической зависимости одной инстанціи отъ другой (синодъ, митрополитъ, епископъ, викарій, благочинный, священникъ, клиръ). Оба эти обстоятельства на церковной жизни отразились самымъ печальнымъ образомъ. Съ одной стороны, епископское представительство въ синодѣ, при наличности полномочій и вліянія на церковное управленіе свѣтскихъ чиновниковъ, получило слишкомъ малую силу, чтобы сохранигь за собой право смѣлой самостоятельности, и на долю ихъ пало „единое на потребу", какъ и для всѣхъ на Руси—послушаніе, покорность и смиреніе. Съ другой—бюрократическій характеръ внутренняго церковнаго управленія, отрицающій даже возможность соборности, внесъ въ церковную среду косность и омертвѣніе. Эти внѣшнія условія церковной жизни въ связи съ общимъ строемъ русской государственной жизни, лишающимъ человѣческую личность естественныхъ правъ гражданина и превратившимъ ее въ обывателя, отданнаго подъ надзоръ полиціи, съ большой силой отразились и на характерѣ внутреннихъ теченій церковно-богословской мысли. Ихъ дѣйственность ближайшимъ образомъ сказалась въ томъ духовномъ рабствѣ, которое впитала въ себя церковная богословская мысль и на защиту котораго выступило русское духовенство. Послѣднее всей своей массой, за исключеніемъ немногихъ единичныхъ личностей, стало въ ряды политической консервативной партiи, возглавленной принципомъ крѣпостничества во всѣхъ его проявленіяхъ.

Въ наши дни, когда пульсъ политической жизни русскаго народа бьется особенно сильно, духовная среда выдѣлила изъ себя особый тииъ политиканствующихъ пастырей. Съ церковныхъ кафедръ, въ листкахъ, раздаваемыхъ разъѣзжающимъ по епархiи святителемъ, въ проповѣдяхъ, произносимыхъ по приказанію митрополита, въ народъ сѣется сѣмя вражды и раздора, и даже не пренебрегаются сообщенія явно лживыя. И все это въ цѣляхъ угодничества передъ консервативной политической партіей. Грустно и страшно становится за судьбы русскаго православія, когда вспомнишь рѣчь митрополита Филиппа, съ которой онъ обратился къ царственному Іоанну: „Царь, мы здѣсь приносимъ жертву безкровную, а за стѣнами храма льется опричниками твоими кровь неповинная". Современный же святитель, какъ бы сожалѣя, съ завистью вспоминаетъ про опричнину временъ Іоанна и къ своей паствѣ обращается съ призывомъ слѣдовать ея завѣтамъ. Классическимъ образчикомъ этого алканія опричнины является воззваше „къ соотечественникамъ", раздававшееся, при посѣщеніи Рузскаго уѣзда епископомъ Никономъ, лицомъ, сопровождавшимъ преосвященнаго. Вотъ нѣсколько строкъ изъ этого воззванія: „соотечественники, цѣлый потокъ не-слыханныхъ бѣдствій обрушился на нашу многострадальную родину. Но—увы! вмѣсто единенія противъ общей опасности... вмѣсто поддержки правительства... значительная часть русскаго общества, воспользовавшись минутной слабостью лица (Святополка-Мирскаго), поставленнаго такъ неудачно во главѣ внутренняго управленія страной,.. подняла невообразимый вой и гам дерзкихъ требованій, среди которыхъ, къ стыду и позору нашему, всего рѣзче выдавались голоса нашихъ передовыхъ дѣятелей земствъ, думъ, профессоровъ, многихъ дворянскихъ собраній, адвокатовъ, докторовъ, поощряемыхъ бездѣйствіемъ власти. Вы, недостойные воспитатели нашего несчастнаго юношества, вы, такъ называемые ученые профессора, сгубившіе вашимъ преступнымъ подстрекательствомъ не одну тысячу юныхъ жизней и будущностей, вы, на развалинахъ нашего образованія, разрушеннаго вашими безчестными руками, спокойно питающіеся соками народа. вами губимаго,—вашъ мѣдный либеральный лобъ, вашу толстую носорожью кожу, подъ которой нѣтъ ни сердца, ни совѣсти, не пробьетъ никакое слово увѣщанія, моральныя воздѣйствія противъ васъ безсильны, а правительство, по какимъ-то непонятнымъ для нормальнаго ума причинамъ продолжаетъ кормить ваши измѣнническія утробы, вмѣсто того, чтобы съ позоромъ прогнать васъ..; вы застрахованы".

Это „грубое" воззваше, которое „служитель алтаря, епископъ православной церкви взялъ подъ свое архипастырское покровительство" (Письмо предсѣдателя Русской земской управы въ „ Русс. Вѣдомости"—„Русь" 1905 г. № 164), является не чѣмъ инымъ, какъ не обращеніемъ къ опричнинѣ нашихъ дней, къ ея черносотенной дубинѣ, которая, выражаясь въ стилѣ воззванія, призывается распаять „мѣдные лбы" и содрать „носорожью кожу" „передовымъ дѣятелямъ земствъ, думъ, профессорамъ, адвокатамъ, докторамъ"... Иныхъ средствъ не остается у партіи и епископа, такъ какъ „моральныя воздѣйствія безсильны", а власть „по какимъ то непонятнымъ для нормальнаго ума причинамъ" своимъ „бездѣйствіемъ" поощряетъ эти „измѣиническія утробы".

Этотъ энергическій призывъ къ искорененію направленъ только противъ интеллигенціи, о которой современная проповѣдь не можетъ говорить иначе какъ „гордые интеллигенты" (Церк-Вѣд. изд. при св. Син. 905 г. № 14, 598); „безвѣрные интеллигенты" (905 г. № 10, 420), „русскіе интеллигенты ненавидятъ Россію" (№ 12, 503. Изъ проповѣдей I. Сергіева). И это та самая интеллигенція, которая всегда такъ алкала правды. Только она будила засыпавшую Русь; ея усиліями, часто бывавшими роковыми для отдѣльныхъ лицъ и цѣлыхъ обществъ, рушилось крѣпостное право; ея же огонь воспламенилъ сердце русскаго народа на борьбу за политическую свободу. Несомнѣнно, новый періодъ русской исторіи, начавшійся съ 17 октября, принесетъ свободу и русской церкви, возродитъ ее къ новой свѣтлой жизни, но церковная проповѣдь не перестаетъ призывать на голову интеллигенціи только проклятья, не зная мѣры въ своей услужливости передъ властью. Если взглянуть попристальыѣе на это враждебное отношеніе предстоятелей современной церкви къ интеллигенцiи, то въ немъ можно открыть боязнь передъ силой, грозящей разрушить ту тишину, нравственный сонъ, которые призвана охранять современная проповѣдь. Въ то время, какъ надъ родной землей проносились ураганы—внутренняя война, война внѣшняя—церковная проповѣдь испуганно заметалась и проповѣдникъ раскрылъ свои уста... Но не лучъ грозной молніи, прорѣзающій нависшія черныя тучи, зовущій къ пробужденію, къ страстной могучей работѣ, свѣтилъ въ этомъ словѣ,—проповѣдникъ звалъ къ покаянію, смиренію, къ покорности передъ старыми омертвѣлыми формами жизни. „Мы забыли законъ Отца нашего... Крѣпкія историческія условія бытія нашего мы расшатали... довѣрились вожакамъ льстивымъ... Если не покаетесь, всѣ погибнете". (Слово передъ молебномъ къ рабочимъ путиловскаго завода Петерб. митр. Антонія. Тамже № 5, 186 стр.). „Если Желаемъ добра себѣ и Россіи... покаемся... будемъ молиться" (тамже № 11, 596-7 прот. Сергiевъ). „За смиреніе..., покаяніе (Христосъ) могъ бы давно прогнать всѣхъ враговъ нашихъ". (Прот Сергіевъ, там же №7, 296 ст.) „Врагъ человѣкъ посѣялъ крамолу и посѣялъ только на пользу врагамъ Россiи… Братіе!.. будьте покорны... всякому человѣческому начальству... Ибо такова есть воля Божія" (слово прот. Кл. Ѳоменко, тамже № 7, 208). Только покаяніе, только смиреніе! И это въ годину страшныхъ бѣдъ и испытаній, когда такъ нужны люди съ могучей волей и непреклонной энергіей. Какого-же смиренія, какой покорности алчетъ пастырь? Вотъ отвѣтъ: „Духъ смиреннаго самоосужденія, печалится проповѣдникъ, давно вытравленъ изъ нашего общества языческимъ бытомъ (культурой) еретическаго запада".., Отсутствіе этого смиреннаго духа сказалось во всѣхъ постановленіяхъ „мятежниковъ" „о томъ, что-бы (представителямъ общества) раздѣлять власть съ законнымъ правительствомъ. Да о безпрепятственномъ распространеніи мятежныхъ идей чрезъ печать и другія средства, такъ чтобы никто не имѣлъ права ограничивать такихъ преступниковъ иначе, какъ посредствомъ судебной волокиты. Вотъ что, восклицаетъ пастырь, легко уразумѣть подъ криками... объ отмѣнѣ административной высылки и административныхъ арестовъ... Теперь почти всѣ слои общества, какъ голодные волки, требуютъ себѣ всякихъ правъ и льготъ... Воистину это общественное помраченіе, это нравственная эпидемія! (Слово о страшномъ Судѣ и соврем. событіяхъ—Антонія еп. Волынскаго. Тамже № 11, 452 с.). Проповѣдникъ, именемъ Христовымъ ратующій за „административныя высылки и административныя аресты", обзываетъ „волкомъ" человѣка, измученнаго безправіемъ и требующаго себѣ человѣческихъ правъ;—поборникъ безправія, онъ печется не о христіанскомъ смиреніи, а о добродѣтели овцы, которая существуетъ для того только, чтобы съ нея стригли шерсть. Эта покорность—добродѣтель рабовъ, жалкихъ, пресмыкающихся передъ силою, людей, а не духъ христіанина, не терпящій „помраченія" и „нравственной эпидеміи".

То же служеніе русскаго духовенства силѣ порабощающей подчеркивается и въ тѣхъ упрекахъ, которые свѣтская печать бросаетъ духовенству. „Духовенства у насъ нѣтъ" пишетъ одна газета („Наша Жизнь" 1905 г. № 160. „Литературный сецессіонъ"), а есть чиновники духовнаго вѣдомства, всегда готовые, по требованію начальства, принять на себя отвратительную и низкую роль доносчиковъ и сыщиковъ". „Господствующая церковь, давно уже надѣвшая чиновническій мундиръ полицейскаго государства, потеряла силу нравственнаго авторитета" (Русск. Вѣд. 1905 г. № 188. ст. Мельгунова). „Мы—полицейскіе Бога вышняго", говоритъ въ разсказѣ „Страна отцовъ" Гусева-Оренбургскаго о. Рудометовъ, опредѣляя дѣятельность духовенства. Въ томъ же разсказѣ священникъ, рѣшившійся снять съ себя санъ, обращается къ своимъ товарищамъ священникамъ:

—Развѣ вы не видите, что такъ жить нельзя больше... Позорно! Жизнь уходитъ отъ насъ... а мы стоимъ... окаменѣлые, черною стѣною... Накинули на жизнь цѣлую сѣть текстовъ, оправдываемъ произволъ тѣхъ, кто уродуетъ жизнь, проповѣдуемъ терпѣнье тѣмъ, кто безъ того достаточно терпѣлъ. Всѣ вокругъ насъ ишутъ правды, справедливости. А мы?.. живемъ мыслями навязанными, мыслями рабовъ... Я хочу быть свободнымъ человѣкомъ, служить свободному Богу"... и потому онъ снимаетъ съ себя санъ.

„Русское духовенство—одинъ изъ лучшихъ элементовъ русскаго народа, Оно самая чистая русская раса, здоровая физически и духовно. Подсчитайте, сколько оно дало превосходныхъ работниковъ на всѣхъ поприщахъ русской жизни кромѣ духовнаго. Какая масса врачей, учителей, адвокатовъ, профессоровъ, ученыхъ, писателей, государственныхъ деятелей вышла изъ духовной среды"... („Міръ Божій" iюль 1905 г. стр. 12). Такое оскудеше „духовнаго" поприща крупными дѣятелями создано роковой необходимостпо для „духовнаго" лица соединять служеніе Богу со служеніемъ рабству. И лучшіе люди бѣгутъ, бѣгутъ безъ оглядки, бѣгутъ при первой возможности...

Страшно подумать, какъ люди могли сдѣлать изъ христіанства, религіи свободы, духовной красоты и могущества—проповѣдь рабства и насилія. Характерно,—политическимъ преступникамъ, сидящимъ въ одиночномъ заключеніи, дозволяется читать одну только книгу,—евангеліе и это потому, что книга эта учитъ смиренію, покорности. Но думающіе такъ не овладѣли истиной. Не смиреніемъ только, но и гнѣвомъ дышетъ эта святая книга.

Какъ слѣдствіе закрѣпощенія церкви государствомъ и превращенія ея въ особую полицейскую силу, духовная школа—дѣтище церкви, естественно должна была стать проводникомъ тѣхъ же началъ. которыя такъ ярко отразила современная церковная проповѣдь. Такой эта школа и является въ настоящее время. Тотъ духъ, который царитъ въ духовныхъ училищахъ, семинаріяхъ и академіяхъ—духъ рабскаго смиренія страхъ передъ властью, въ жертву которому приносится все—и научная истина, и религіозная правда, юношеская пытливость и даже вѣра, Все отпуститъ режимъ духовной школы юному преступнику, не отпустится лишь хула на невыносимую тѣсноту, убивающую могучую волю и превращающую свободную душу человѣческую въ какую то забитую собаку, которая, сколько ее ни бьютъ, только виновато мигаетъ глазами и, поджавши хвостъ. покорно лижетъ руки своему жестокому господину. И это „ad majorem Dei gloriam".

Богословскимъ основаніемъ такого настроенія духовной школы является идея христіанскаго смиренія. Ученіе Христово о смиреніи любимая истина, которую школа старается внушить своимъ питомцамъ. Однако, смиреніе добродѣтель въ томъ случаѣ, если оно не переходитъ въ рабство. Духовная же школа не удержала на надлежащей высотѣ эту добродѣтель воли. Духъ времени закрылъ отъ взоровъ школы другую истину, вслѣдствіе чего христіанское смиреше духовной школы стало религiозно-нравственной опорой духовнаго рабства.

Евангелистъ Лука разсказываетъ: „И спросилъ Его (Іисуса) одинъ человѣкъ: учитель благiй! что мнѣ дѣлать, чтобы наслѣдовать жизнь вѣчную? Іисусъ сказалъ ему: что ты называешь меня благимъ? никто не благъ, какъ только Одинъ Богъ" (Ев. Лук. 18 гл. 18—19 ст.; ср. Ев, Мѳ. 19 гл, 17 ст.). Если какой-либо богословъ на основанiи отвѣта Іисуса Христа, въ которомъ Онъ какъ бы отказывается отъ Своего Божественнаго достоинства („что называешь меня благимъ? никто не благъ, какъ только Одинъ Богъ"), заключитъ, что Христосъ только простой человѣкъ, то онь повторилъ бы нашихъ школьныхъ богослововъ, останавливающихъ свое вниманіе на проповѣди Господа о смиреніи и пренебрегающихъ ученіемъ Его о гнѣвѣ.

Евангелистъ разсказываетъ: „Приближалась Пасха іудейская, и Іисусъ пришелъ въ Іерусалимъ и нашелъ, что въ храмѣ продавали воловъ, овецъ и голубей, и сидѣли мѣновщики денегъ. И сдѣлавъ бичъ изъ веревокъ, выгналъ изъ храма всѣхъ, также и овецъ и воловъ, и деньги у мѣновшиковъ разсыпалъ, а столы ихъ опрокинулъ". Другой евангелистъ разсказываетъ о томъ же событiи: „и вошедъ въ храмъ, началъ выгонять продающихъ въ немъ и покупающихъ, говоря имъ: написано: домъ Мой есть домъ молитвы, а вы сдѣлали его вертепомъ разбойниковъ" (Іоан. 2 гл. 13—15 ст. Лук, 19 гл. 45—46 ст.). Замѣтьте, не въ смиренномъ молчаніи проходитъ Христосъ мимо людей, надругавшихся надъ храмомъ Божіимъ, и не со словомъ упрека обратился Онъ къ нимъ, а во гнѣвѣ изгоняетъ всѣхъ изъ храма. Въ бесѣдѣ съ самарянкой, спросившей Іисуса Христа, гдѣ должно покланяться Богу. въ храмѣ ли Іерусалимскомъ или на горѣ Гаризинъ, Господь сказалъ ей: „повѣрь мнѣ, наступаетъ время, когда и не на горѣ сей и не въ Іерусалимѣ будете покланяться Отцу... когда истинные поклонники будутъ покланяться Отцу въ духѣ и истинѣ" (Іоан. 4 гл. 21, 23),—близокъ часъ, когда не только въ стѣнахъ храма, а во всемъ мірѣ (ибо міръ весь есть храмъ Божій) будутъ истинные поклонники кланяться Отцу своему. Время это пришло. Но если теперь храмъ, Божій міръ, люди станутъ превращать въ „разбойницкую пещеру", если нѣкоторые начнутъ гасить Божій огонь въ Его домѣ, то какъ отнестись должны къ этимъ гасителямъ „истинные поклонники?" Не смиренiе и не слово упрека, а бичъ великаго гнѣва—оружіе ихъ.

Великому гнѣву учитъ Христосъ послѣдователей своихъ рѣчью обращенной къ книжникамъ и фарисеямъ (Ев. Мѳ. Гл. 23). Бурей гнѣва дышетъ слово Христово. Каждый звукъ, каждая мысль полны грознаго негодованія могущественной души, оскорбленной человѣческой неправдой.—„Вожди слѣпые, оцѣживающіе комара, верблюда же поглощающіе!.. Горе вамъ"..., уподобляющимся „окрашеннымъ гробамъ, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвыхъ и всякой ыечистоты... Зміи, порожденія ехидны! какъ убѣжите вы осужденія въ геенну?.. Да пріидетъ на васъ вся кровь праведная пролитая на землѣ, отъ крови Авеля праведнаго до крови Захарiи, котораго вы убили между храмомъ и жертвенникомъ. Се оставляется вамъ домъ вашъ пустъ"!.. Прочтите всю рѣчь. Прочтите нѣсколько разъ и углубитесь въ созерцаніе внѣшняго образа Христа, перечувствуйте выраженіе Его лица, жесты и передъ вами предстанетъ живой Христосъ, но не Тотъ, какимъ мы привыкли Его видѣть въ изображеніяхъ церковныхъ. Замѣтьте, даже кисть свободнаго художникане заинтересовалась видомъ гнѣвающагося Господа. Такъ глубоко внѣдрилась мысль о христіанствѣ, какъ о религіи, проповѣдующей только смиреніе.

„Смириться это значитъ усвоить себѣ настроеніе кающагося мытаря. Смириться это значитъ совершенно отвергнуть себя, приносить себя ежедневно въ жертву другимъ, называя съ апостоломъ себя „рабомъ" всякаго человѣка (2 Коринѳ. IV, 5) „всѣмъ попіраніемъ доселѣ", „отребіемъ міру" (1 Кор. IV, 13)². Это настроеніе кающагося мытаря, которое въ духовной школѣ воплотило въ себя всѣ добродѣтели христіанской воли, затмило добродѣтель святого гнѣва. Однако должно помнить, что рядомъ съ евангельскимъ мытаремъ стоитъ и другой, пренебреженный современной богословскою мыслію, библейскій образъ праведнаго Іова.

„Нѣтъ человѣка на землѣ столь праведнаго какъ Іовъи—говоритъ о немъ Самъ Богъ. И вотъ этого праведника постигли страшныя бѣды. Онъ лишается семьи, крова и тѣло его покрывается гнойными струпьями проказы Съ глубокимъ смиреніемъ встрѣтилъ праведникъ эту волю Божію.—„Нагъ я вышелъ изъ чрева матери моей, нагимъ и возвращусь.. Да будетъ благословенно имя Іеговы". Къ нему приходитъ жена его и въ отчаяніи говоритъ: „Отрекись отъ Бога и умри".—„Ты говоришь какъ безумная", вразумляетъ малодушную Іовъ. „Не отъ Бога ли получили мы добро, почему не принять намь и зло". Кажется, далѣе въ подвигѣ смиренія итти некуда. Когда то могущественный человѣкъ,—слава его жила вездѣ въ его народѣ, правда его засвидѣтельствована Богомъ,—а теперь заживо сгнивающій трупъ, и ни одного слова упрека. Но вотъ приходятъ къ Іову друзья его. и они говорятъ праведнику: "Ты согрѣшилъ, покайся. Когда кто смиряется, Богъ повелѣваетъ возвыситься". У человѣка, лишеннаго внѣшняго благорасположенія Божія, теперь отнимали внутреннюю правду, ибо то, что жило въ немъ, что свѣтило въ его дѣлахъ, названо ложью.—„Вѣрно злоба твоя велика, и беззаконiямъ твоимъ нѣтъ конца. Вѣрно ты бралъ залоги отъ братьевъ твоихъ ни за что и съ полунагихъ снималъ одежду; утомленному жаждою не подавалъ воды напиться и голодному отказывалъ въ хлѣбѣ"—такъ жестоко говоритъ праведнику одинъ изъ друзей его. Если ранѣе Іовъ съ покорностію переносилъ всѣ постигавшія его несчастія, то теперь не было мѣста покорности. Слѣдуетъ помнить, противъ Іова шелъ сатана и потому друзья Іова являются приспѣшниками духа тьмы. Отсюда и самый призывъ къ смиренiю, въ устахъ друзей Іова, таилъ въ себѣ скрытый умыселъ жаждущаго гибели Іова діавола. Могъ ли на самомъ дѣлѣ такой могучій праведникъ, какимъ былъ Іовъ. отнестись спокойно къ той клеветѣ, которую на него возводили слуги діавола; и не только на него, но и на живущаго въ сердцѣ Іовлевомъ Бога. Вотъ въ этомъ то послѣднемъ и заключается нравственная основа того буйства, которое смиренный Іовъ проявилъ передъ правдой Божіей. Оскорбленный праведникъ, какъ неистовствующій вихрь, зоветъ Бога на судъ, чтобы Онъ засвидѣтельствовалъ его правду, но не его только правду, а и правду Свою.—„Уста мои не скажутъ неправды, говоритъ Іовъ. Отнюдь не признаю васъ правыми, пока не умру. Не дамъ отнять у меня невинности моей. Крѣпко держу я правду"³. И что же, Богъ благословилъ буйство Іова и осудилъ друзей его, убѣждавшихъ Іова смириться. Явившись въ бурѣ и вихрѣ, Іегова сказалъ, обратившись къ друзьямъ его: „горитъ гнѣвъ мой на васъ за то, что вы говорили о мнѣ не такъ вѣрно, какъ рабъ мой Іовъ".

Исторія Іова съ очевидностію устанавливаетъ тотъ фактъ—нетъ мѣста смиренію тамъ, гдѣ сила зла угрожаетъ добру, гдѣ ложь поноситъ правду, тьма издѣвается надъ свѣтомъ. Вѣдь и Христосъ, когда зло касалось его лично, когда ему приходилось страдать, переносилъ со смиреніемъ, но когда видѣлъ поруганіе правды, то исполнялся гнѣвомъ. „И воззрѣлъ на нихъ съ гнѣвомъ, скорбя объ ожесточеніи сердецъ ихъ" (Мрк. 3, 5). "За все, чего бы не лишилъ тебя братъ твой, напрасно сердишься... Но когда онъ удаляетъ тебя отъ Бога, тогда сердись"—говоритъ преп. Пименъ. Человѣкъ, какъ личность, есть „образъ Божій" и потому онъ не долженъ ронять своего личнаго достоинства передъ оскорбителемъ, ибо, пренебрегая этимъ достоинствомъ, человѣкъ пренебрегаетъ Господомъ, живущимъ въ человѣкѣ. Вотъ почему гнѣвъ проповѣдниковъ нашихъ дней падетъ на ихъ голову. Они возстаютъ противъ святого гнѣва, обороняющаго въ человѣкѣ „образъ Божій". Они ревнуютъ о растлѣніи лика Христова въ человѣкѣ, забывая, что Христосъ, когда Его ударилъ по лицу слуга первосвященническій, не перенесъ этого удара и спросилъ оскорбителя: „за что ты бьешь Меня"? „Гнѣвъ внѣдренъ въ насъ не съ тѣмъ, чтобы мы грѣшили, но, чтобы останавливали и другихъ согрѣшающихъ. Онъ полезенъ для того, чтобы пробуждать насъ отъ сонливости, чтобы сообщать бодрость душѣ, чтобы производить въ насъ сильнѣйшее негодованіе за обижаемыхъ, чтобы дѣлать насъ взыскательными къ обижающимъ". Это говоритъ Іоаннъ Златоустъ (Твор. Изд. Спб. Ак. Т. V, стр. 24—25).

Живое и дѣятелыюе смиреніе не враждебно святому гнѣву. Весьма характерны съ этой стороны русскіе юродивые. Эти подвижники, избравшіе для себя тернистый путь смиренія къ рисовавшемуся предъ ихъ взорами нравственному идеалу, съ поразительной кротостію переносили оскорбленіе, издѣвки и всякое униженiе. Но великіе въ смиреніи они велики были и въ гнѣвѣ. Когда подвижникъ видѣлъ, какъ неправда тяжелымъ бременемъ ложилась на народъ, какъ сильный издѣвался какъ слабѣйшимъ, онъ забывалъ о смиренiи, превращаясь въ грозное воплощеніе нещаднаго гнѣва, устремляющаго свои удары на насильника, Такимъ подвижникомъ является, напр., Псковскій Никола Салосъ. Имя этого юродиваго потому и сохранилось въ народной памяти, что ему пришлось проявить себя въ присутствіи Грознаго и проявить доблестно, насколько доблестно можетъ быть гражданское самопожертвованіе у человѣка. Изгоняя крамолу изъ своего мятежнаго царства, Грозный направился въ Псковъ, достаточно пустивъ кровну Новгородцевъ. Во Псковѣ царила паника. Всѣ ожидали кровавыхъ ужасовъ и не знали, что дѣлать. Одни молились Богу, другіе бѣжали, нѣкоторые готовы были на насиліе отвѣтить насиліемъ. Но безсиліе Псковитянъ, общественный разбродъ были очевидны. И городу ничего не оставалось, какъ ждать спокойно своей участи. Когда наутро, послѣ долгой безсонной, проведенной въ молитвѣ, ночи, Псковъ отворилъ ворота для встрѣчи царя, его улицы представляли любопытное зрѣлище: передъ каждымъ домомъ стоялъ столъ съ хлѣбомъ—солью; около—хозяева въ праздничныхъ нарядахъ, Всѣ съ трепещущими сердцами ждали гнѣвнаго гостя, и только одинъ Никола былъ спокоенъ: онъ внезапно выступилъ на сцену и, перебѣгая беззаботно и смѣло отъ стола къ столу, ободрялъ народъ. Первые шаги царя обѣщали грозу. Онъ грубо огтолкнулъ блюдо, поднесенное намѣстникомъ, и соль разсыпалась по снѣгу. Шествіе продолжалось. Всѣ падали ницъ у своихъ воротъ. Вдругъ на палочкѣ верхомъ подъѣзжаетъ къ суровому самодержцу босой Никола съ приговариваніемъ: „Иванушка, Иванушка, покушай хлѣба-соли, а не человѣческой крови"! Грозный приказываетъ схватить юродиваго, но тотъ прячется въ народной толпѣ. Царь слѣдуетъ въ соборъ, слушаетъ молебенъ, При выходѣ его вновь встрѣчаетъ юродивый и неотступно умоляетъ зайти къ нему въ келью, подъ соборную колокольню. Тамъ, на бѣлой скатерти лежалъ огромный кусокъ сырого мяса. „Покушай, Иванушка, покушай", угощаетъ вошедшаго Царя гостепріимный хозяинъ. „Я христіанинъ и не ѣмъ мяса въ постъ", сурово отвѣчаетъ царь. „Ты дѣлаешь хуже, возражаетъ юродивый: питаешься кровью и плотью человѣческой, забывая не только постъ, но и Бога". Царь не могъ вынести такихъ рѣчей и тотчасъ приказалъ грабить ризницу и снимать колокола. Но юродивый рѣшительно и гнѣвно говоритъ царю: „не трогай насъ, прохожій человѣкъ, ступай скорѣе отъ насъ. Если еще помедлишь, то не на чѣмъ тебѣ будетъ бѣжать отсюда". Царь не отмѣнилъ приказанія. Но вотъ сообшаютъ ему, что палъ внезапно лучшій его конь.и царь быстро собирается и покидаетъ Псковъ, не проливъ въ немъ ни капли крови.

Довольно сказаннаго, чтобы видѣть недостаточность одного мытарева смиренія, дабы охристіанить человѣческую волю. Христіанину необходимо усвоить и другую сестру этой добродѣтели—гнѣвъ передъ насиліемъ и неправдой. А между тѣмъ духовная школа замалчиваетъ ее въ своей богословской наукѣ.

Оставляя въ сторонѣ вопросъ—насколько намѣренно она дѣйствуетъ въ этомъ направленіи, мы только напомнимъ отмѣченчое выше согласіе между общимъ настроеніемъ религіозно-нравственныхъ теченій церковной жизни, возникшихъ подъ вліяніемъ подчиненія церкви интересамъ государственнымъ, и ученіемъ о мытаревомъ смиреніи духовной школы. Смиреніе безъ гнѣва—это рабство духа. Тяжелая плита этого рабства придавита нравственную личность питомца духовной школы. Послѣднему слишкомъ трудно выйти на путь пониманія Христова ученія, какъ призывъ къ свободѣ. Предъ его взорами духовная школа рисуетъ Христа только рабомъ. А между тѣмъ о Господѣ говоритъ пророкъ: „зракъ раба пріимъ"—только „видъ", только внѣшній образъ раба, а духъ Его—духъ Бога, духъ человѣка—аристократа. Этотъ аристократизмъ христіанства опять таки для питомца духовной школы—чужое, страшное. А. между тѣмъ, Достоевскій въ величественной поэмѣ „Великій инквизиторъ", посвященной углубленію въ смыслъ искушеній Христа діаволомъ, съ поразительнымъ согласіемъ съ духомъ слова Божія изъясняетъ отверженіе Христомъ искушающихъ совѣтовъ діавола жаждой Бога видѣть человѣка свободнымъ. Во имя свободы Богъ не превратилъ камни въ хлѣбы, во имя свободы Богъ отказался поработить волю человѣка чудомъ, во имя свободы Богъ отказался отъ деспотіи власти. Христосъ училъ свободѣ, а духовная школа—рабству. Можно ли послѣ этого удивляться ея печальнымъ педагогическимъ результатамъ.

II.

Изъ богословскаго принципа духовной школы, отмѣченнаго нами въ началѣ статьи—„внѣ церкви нѣтъ истины", само собою ясно, каково должно быть отношеніе школы къ міру внѣшнему, нецерковному. Духовная школа, слѣдуя господствующимъ тенденціямъ русской церкви, стремится создать изъ принятыхъ ею истинъ оазисъ среди пустыни міра. „Міръ во злѣ лежитъ и потому не любите міра ни того, что въ мірѣ". Этотъ принципъ проводится богословской наукой съ жестокой прямолинейностью, и, кажется, методикой этой науки все сдѣлано, чтобы изъ новозавѣтной истины, дышащей всепримиряющей любовью Христовой, создать ветхозавѣтную правду—подзаконную.

Въ древности Богъ заповѣдывалъ народу еврейскому: если будете вступать въ общеніе съ язычниками, то я разрушу завѣтъ Мой съ вами Сынъ же Божій, живя на землѣ, изумлялъ еврейскихъ учителей своимъ отношеніемъ къ этой ветхозавѣтной заповѣди. „Смотрите", не разъ указывали они народу, желая уронить въ его глазахъ Христа, „Онъ съ язычниками ѣстъ и пьетъ, входитъ въ дома мытарей и блудницъ". Подобно этимъ учителямъ еврейскимъ и учителя нашей духовной школы непрестанно твердятъ своимъ питомцамъ—„не входите въ дома неправославныхъ мыслителей и не трапезуйте съ ними".

Когда орды турокъ, передвигаясь изъ Азіи въ Европу, полонили Византію и взяли Константинополь, то они поступили съ этимъ музеемъ древнихъ искусствъ и хранилищемъ памятниковъ многовѣковой человѣческой мудрости, какъ истинные вандалы. Все было предано разрушенію и огню. Нѣчто похожее на этотъ варварскій пріемъ дикаго народа усвоила себѣ и методика богословскихъ наукъ нашей духовной школы. Но только въ томъ разница: турки разрушили культуру одного греческаго народа, школьный же мечъ направленъ противъ общечеловѣческаго труда. Онъ съ равнымъ ожесточеніемъ разбиваетъ мраморъ греческихъ ваятелей, усѣкаетъ Гераклита, Сократа, Платона; прибиваетъ къ позорному столбу религіи Египта, Греціи, Рима и Востока; ведетъ на казнь Спинозу. Канта, Гегеля, Дарвина... Какъ иначе назвать этотъ методическій пріемъ богословской науки, если не инквизиціей? Правда, ииквизиція духовная,—но все же ученики школы должны чувствовать себя на урокахъ, гдѣ осуждается весь трудъ человѣческаго генія внѣ стѣнъ церковныхъ, какъ бы стоящими передъ эшафотомъ.

И все это для того, чтобы убѣдить ученика—міръ во злѣ лежитъ, и истина только въ церкви,

Кажется, нельзя болѣе унизить человѣческій духъ передъ юнымъ духомъ ученика, деморализуя тѣмъ самымъ и этотъ послѣдній. Вѣдь страдала же, мучилась во имя чего-нибудь человѣческая мысль. Вѣдь тысячи племенъ и народовъ, идя своими путями, на которые ихъ обрекла исторія, стремились къ тому же Отцу Свѣтовъ, Котораго исповѣдуемъ мы, христіане. „Свѣтъ во тьмѣ свѣтится, и тьма его не объятъ".

Всякая мысль мірская, нецерковная, какъ бы она грандіозна ни была, предлагается ученику духовной школы только за тѣмъ, чтобы онъ видѣлъ въ ней отрицательную сторону. И это каждый день, и это на страницахъ каждой книги! Такъ привыкаетъ питомецъ школы устремлять взоръ на страшное лицо діавола, какъ бы предпочитая его раздражающее лицезрѣніе успокаивающему созерцанію сіянія Свѣта, Который и во тьмѣ свѣтится. И не этимъ ли лицезрѣніемъ объясняется то душевное осатанѣніе, которое нерѣдко приходится наблюдать въ нѣкоторыхъ людяхъ, воспитавшихся въ нашей духовной школѣ. Развѣ не его духа—тотъ страшный фанатизмъ, гнѣвливое топанье, которое проявляютъ нѣкоторые проповѣдники въ своемъ отношеніи, напримѣръ, къ освободительному движенію нашихъ дней?

На началахъ вражды между церковной богословской мыслію и міромъ воспитываются питомцы духовной школы. Такой разладъ тяжелымъ образомъ отражается на духѣ ученика. Съ одной стороны—онъ жертва, полураздавленная двумя сталкивающимися силами. Школа, при всей своей старательности, не въ силахъ убить въ душѣ юноши недоумѣнный вопросъ: неужели человѣчество, его тысячелѣтнія поиски истины только „суета суетъ?" Предубѣжденный противъ міра, онъ, выйдя изъ школы, испуганно смотритъ на его страстную борьбу за жизнь, за хлѣбъ, за права, за идеалы. И среди этого шума жизни юноша теряется, онъ чужой міру, школа не дала ему ни одной жерди, которую можно было бы перебросить черезъ пропасть, вырытую „духовной" наукой между церковью и міромъ. Но если этого недоросля міръ поманитъ къ себѣ привѣтливымъ кивкомъ и кинетъ ему черезъ пропасть въ видѣ мостика позитивную мысль, то прощай все, въ чемъ такъ старалась убѣдить своего питомца духовная школа. Съ друтой стороны, внушая юношѣ подходить къ человѣческой мысли, сложившейся внѣ церкви, только за тѣмъ, чтобы пустить въ нее камень рукою, водимою злобой,—духовная школа постуиаетъ вопреки завѣтамъ Христа.

Покойный А. М. Бухаревъ, приступая къ богословскому разбору романа Чернышевскаго „Что дѣлать", предваряетъ читателя о задачахъ своей работы: „я буду говорить объ этомъ романѣ не иначе, какъ слѣдуя правилу слова Божія отдѣлять честное отъ недостойнаго (Іер. XV, 19), лучшее отъ худшаго... Я пользуюсь романомъ Чернышевскаго къ разъяснешю того, что въ самомъ дѣлѣ намъ надо дѣлать при нынѣшнемъ умственномъ и нравственномъ состоянiи нашего общества и отечества"⁴.

Если вы потрудитесь вникнуть въ статью этого страдальца русской мысли, то увидите, сколько строго православныхъ мыслей можно найти въ крайне напряженномъ позитивистическомъ направленiи и если не въ положительномъ ихъ выраженiи, то въ видѣ условій, наталкивающихъ умъ на таковыя истины. Процессъ этого исканія построенъ отнюдь не на законахъ контраста механической ассоціаціи; ибо касаніе истины осязаютъ и люди живущіе внѣ сѣни церковной. Вѣдь сказалъ же апостолъ: "языцы естествомъ законная творятъ". Сказано и евангелистомъ: „Свѣтъ во тьмѣ свѣтится". „Къ его свѣтенію относятся законы и требованія разума человѣческаго" и законы всего міра, ибо „Имъ же („Свѣтомъ"—Христомъ) вся быша". Законы міра, эти пути жизни. суть мысли Божіи, которыя Онъ положилъ въ основаніе земли при ея созданіи. А „потому, насколько въ мыслительности выдерживаются эти законы и удовлетворяются эти требованія разума и даже сколько есть у того и другого мыслителя чистаго и добросовѣстнаго стремленія выдержать первыя и удовлетворить послѣднія, настолько у этого мыслителя, въ его мыслительности открывается мѣсто и свѣтенію Христову. Самая тьма заблужденій не въ состояніи объять или омрачить этого свѣта. А потому, любящему Христовъ свѣтъ свойственно съ любовію же слѣдить и уважать Христово же свѣтеніе и въ филосовской мыслительности, (хотя бы и погружонной даже во мракъ язычества). Тѣмъ болѣе славы Христу Богу нашему, что онъ сіяетъ, какъ солнце на праведныя и неправедиыя. Безнаказанно пренебрегать Христовымъ невозможно, гдѣ бы оно ни скрывалось. Нельзя неразумной ревности опираться на то, что истинныхъ мыслей у иного мыслителя кажется не болѣе какъ два или три зерна въ цѣломъ полѣ пустоколосицы. И одна черта или іота истины, которая существенно принадлежитъ Христу („Азъ есмь Истина"), не можетъ прейти; скорѣе небо и земля прейдутъ"...⁵.

Въ приведенномъ извлеченіи, вѣющемъ духомъ истины, читаемъ достойное осужденіе вражды духовной школы въ ея отношеши къ міру, затмевэющей ей зрѣніе Христа, свѣтеніе Котораго не угасаетъ и во тьмѣ. Вѣдь до боли ясна мысль,—если бы міръ не вдыхалъ хотя бы на одно мгновеніе Истины, онъ погибъ бы. И неужели Богъ, безъ воли Котораго не упадетъ волосъ съ головы, что не отрицаетъ и духовная школа, Богъ, пекущійся о птицахъ. оставитъ миллiоны людей безъ свѣта, безъ правды? Думающій такъ хулитъ Духа Святого. Но если дыханiе истины вѣетъ надъ всѣмъ міромъ, „просвѣщаетъ всякаго человека, грядущаю въ міръ" (Ев. Іоанна I, 9), то мiръ и внѣ стѣнъ церковныхъ осязаетъ Христа.

Отсюда для духовной школы является болѣе благодарная задача отказаться отъ якоря „міръ во злѣ лежитъ" и устремлять взоръ питомцевъ не на поиски лика діавола въ мірѣ, а на созерцаніе свѣта Христова, черезъ что не обуживать истину Христову стѣнами церковными, а расширять ее за предѣлы этихъ стѣнъ, связуя нитями Христовои истины всякаго человѣка и все человѣчество съ Источникомъ Истины⁶. Воспитывая „мыслительность" своихъ питомцевъ въ этомъ направленіи, духовная школа пробудитъ въ душѣ ихъ жажду обнять весь міръ въ единой для всѣхъ Истинѣ, Которой всѣ служатъ и къ Которой стремятся всѣ въ своихъ искреннихъ молитвахъ и подвигахъ жизни.

И если бы юноша могъ ощутить во всей полнотѣ ту мысль, что благо всѣхъ едино, что питатель всѣхъ Христосъ, то духъ его исполнился бы глубокою радостію, приводяшею всѣ силы души въ восторгъ, въ стремленіе, освѣщенное сознаніемъ, что церковь—едина вселенская церковь и что всѣ люди, все человѣчество суть ея члены. Ибо то созидательное дѣло, надъ которымъ трудится каждый человѣкъ, къ какому бы онъ убѣжденiю ни принадлежалъ, есть дѣло устроенія Царства Божія, церкви Христовой⁷. Но не всѣмъ дано въ равной силѣ служить этому премірному дѣлу. Здѣсь тоже, что свѣтящіяся точки лучей солнечныхъ: чѣмъ капля свѣта далѣе отъ своего источника—солнца, тѣмъ она менѣе содержитъ въ себѣ животворящаго тепла, и чѣмъ ближе, тѣмъ она ярче и тѣльце ея полнѣй насыщено солнечной силой, Христіане православные, это—ближайшіе къ Источнику Свѣта дѣти; живущіе же внѣ стѣнъ церковныхъ—разсыпавшіяся по всему необъятному простору вселенной свѣтящіяся точки.

III.

Началомъ, опредѣляющимъ характеръ жизни церкви въ себѣ, въ кругу своихъ идей. является взаимоотношеніе двухъ принциповъ—закона и благодати. Выясненіе того, къ какому изъ этихъ двухъ началъ склоняется господствующее теченіе русской богословской мысли, дастъ возможность установить характеръ отношеній церкви къ принципамъ, ею принятымъ и освященнымъ. Самый опасный врагъ христіанскаго богословія это—право. Христосъ опредѣленно говорилъ: „Я не пришелъ судить міръ, но спасти міръ". И вообще въ Его ученіи отчетливо сказывается отрицательное отношеніе къ праву—„если тебя ударятъ по щекѣ, подставь другую". Но смыслъ этого ученія не растоптаніе юридической нормы, а замѣна ея началомъ инымъ, высшимъ. Христосъ далъ своимъ ученикамъ внутренній критерій для распознаванія истины вмѣсто прежняго—внѣшнихъ признаковъ формы. Этотъ духъ Христова ученія прекрасно выразилъ апостолъ: „праведнику законъ не лежитъ", ибо онъ обвѣянъ благодатію Христовой и потому обладаетъ особымъ внутрепнимъ чутьемъ находить "добро" и „истину", завитыя въ различныя, иногда взаимно исключающія другъ друга, формы жизни. Такъ какъ „добро" и „истина" суть проявленія „жизни", то и благодать, изливаемая на человѣка изъ источника „жизни", есть по преимуществу сила оживляющая духъ человѣка. Противоположное ей—властвующая надъ жизнію форма, мертвящая буква. Между этими двумя началами и вращается богословская мысль.

Церковь, если глядѣть на нее снаружи, есть юридическое общество, нуждающееся въ правовомъ порядкѣ. Отсюда—церковное право. Если же разсматривать ее извнутри, то она „тѣло Христово", благодатный союзъ „праведниковъ", которымъ „законъ не лежитъ". Вѣдь христіанинъ, поскольку онъ является достойнымъ этого имени, долженъ усвоить начало благодатной жизни „праведника", въ противномъ случаѣ онъ не христіанинъ. Значитъ, въ церкви сталкиваются два начала—правовое и благодатное, человѣческое и Христово. Если слѣдовать духу Христова ученія, то благодать должна господствовать надъ закономъ и своими лучами извнутри растаивать его формы. А между тѣмъ,въ жизни церковной законъ побораетъ благодать. Идя извнѣ, онъ все болѣе и болѣе своими цѣпкими щупальцами проникаетъ вглубь релинозной жизни, стискиваетъ ими одну за другою живыя истины, образуя изъ текучихъ капель воды живой крѣпкіе кристаллы.

Недавно въ „Церковномъ Вѣстникѣ" (1905 г. № 31) профессоръ прот. Аквилоновъ помѣстилъ статью „панихиды надъ иновѣрцами"⁸. Авторъ статьи доказываетъ, что за умершихъ иновѣрцевъ православной церкви молиться не должно, въ противномъ случаѣ будетъ нарушенъ юридическій принципъ. „Церковь, говоритъ проф., не можетъ обойтись безъ точно опредѣленныхъ юридическихъ нормъ, рискуя въ противномъ случаѣ обратиться въ такое неопредѣленное сборище, которое окажется не въ состояніи само осмыслить существенный гаіson d' ёtге своего бытія". Во имя боязни обратиться въ неопредѣленное (юридичсски) сборище, православный священникъ убѣждаетъ собратій по вѣрѣ не молиться за католиковъ, протестантовъ и др. Однако, представимъ такой случай. У меня есть скотина. ну, хотя бы корова, и есть задушевный другъ, человѣкъ высокой нравственности и вообще безукоризненный во всѣхъ отношеніяхъ, но только иновѣрецъ И вотъ онъ умираетъ. По ученію проф. Аквилонова я за друга молиться не долженъ, ибо онъ не имѣетъ „умъ Христовъ". Но за корову я могу молиться? Отвѣтитъ отрицательно профессоръ не въ правѣ, такъ какъ въ требникѣ имѣется даже особая молитва о животныхъ, „молитва во еже благословити стадо", въ которой читаемъ: „Благослови скотовъ.. раба твоего (имя рекъ)... и избави е отъ насилія діаволя"⁹ Значитъ, корова, а не другъ мой ближній. Если бы профессоръ былъ правъ, то милосердный самарянинъ долженъ былъ бы озаботиться прежде объ ослѣ ограбленнаго и израненнаго разбойниками еврея, а ужъ потомъ о хозяинѣ осла. (Говорю на тотъ случай, если бы у еврея былъ оселъ). Да и долженъ ли еще онъ былъ во имя „логики вѣры", каковую защищаетъ профессоръ, вообще помогать иновѣрцу. Вѣдь, если не слѣдуетъ молиться о душѣ иновѣрца, то ужъ тѣмъ болѣе не должио служить и тѣлу, ибо „сколь душа цѣннѣе тѣла". Неужели духъ автора „панихиды надъ иновѣрцами" не смутила мысль о томъ, что и неправославные могутъ стяжать крупицу истины Христовой. Но авторъ не благословилъ этой крупицы, ибо онъ боялся, какъ бы„политикой открытыхъ дверей" не нарушить формы. Буква побѣдила жизнь¹⁰.

Въ связи съ вопросомъ о молитвѣ за умершихъ иновѣрцевъ стоитъ также и другой церковный вопросъ о пріемлемости иновѣрцевъ въ православіе. По ученію православной церкви католикъ, напр., какъ находящійся внѣ истинной церкви, не спасется и по смерти за него даже нельзя и молиться. Но если католическій священникъ изъявитъ свое согласіе принять православіе, тогда при вступленіи его въ православную церковь за нимъ остаются въ силѣ, какъ дѣйственныя, таинства крещенія и священство, т.е. католическій ксендзъ не перекрещивается и въ православной церкви безъ совершенія надъ нимъ таинства священства остается въ санѣ священника, Значитъ, и въ католической церкви есть благодать Христова?

По этимъ немногимъ приведеннымъ примѣрамъ, какъ по нѣсколькимъ геометрическимъ точкамъ, опредѣляющимъ положеніе плоскости, можно судить, насколько благодатное христіанство, эта могучая сила жизни, не совпадаетъ съ тѣми узенькими желобками, въ какіе его пытается заключить церковное право. И можетъ быть право то и губитъ главнымъ образомъ жизнь религiозную.

Мы далеки однако отъ мысли, чтобы мечтать о превращеніи христiанства въ безформенную массу, и только указываемъ православному школьному богослову на то—основной посылкой при разрѣшенiи церковныхъ вопросовъ должно быть не представленіе о церкви, какъ о юридическомъ обществѣ, отрицательно относящемся ко всему, что не согласуется съ нимъ всецѣло, а—образъ церкви „тѣла Христова".

Углубленіе богословской мысли въ сферу юридическую на дальнѣйшихъ ступеняхъ низводитъ живую христіанскую истину до іудейства (іудейскій номизмъ). И нужно замѣтить, іудейство—духъ буквы, духъ мелочного формализма въ отношеніи къ живой истинѣ, этотъ темпераментъ религіознаго мыслителя наиболѣе сроденъ русскому національному характеру. Характернымъ воплощеніемъ іудейства на почвѣ русской является расколъ-старообрядчество. И русской церкви надо особенно боятся этого русскаго іудейства¹¹, Вмѣстѣ съ тѣмъ слѣдуетъ съ большей серьезностію отнестись къ русскому сектанству, особенно усиливающемуся за послѣднее время. Несомнѣнно, оно въ своихъ лучшихъ стремленіяхъ является религіознымъ протестомъ противъ отвердѣвшихъ формъ религіозной жизни, тяготѣющей къ старообрядческому буквообрядовѣрію, и попыткой, хотя подчасъ и крайне уродливой, итти впередъ въ развитіи религіознаго самосознанія.

Но русская церковно-богословская мысль, чувствуя за собой полицейскую силу въ борьбѣ съ этими противоцерковными теченіями, не шла далѣе спора и обличеній. Съ другой стороыы, и здѣсь сказалось господство юридическаго христіанства надъ благодатнымъ, Церковный богословъ нашихъ дней въ православіи, выраженномъ во внѣшней формѣ правовыхъ опредѣленій, видитъ законченный міръ идей. Онъ уже осязаетъ надъ всѣмъ этимъ непроницаемую ткань неба. Дальше итти некуда. Все дано. Все ясно. Четвертому Риму не быть. И если ангелъ благовѣститъ „иное", да будетъ анафема. Сытый своею праведностію, онъ, какъ фарисей, молящійся въ храмѣ съ голоднымъ мытаремъ, благодаритъ Бога за то, что онъ не таковъ, какъ этотъ „алчущій" мытарь. Довольный нажитымъ, онъ не желаетъ большаго и каждую минуту готовъ сказать: „Солнце, остановись!" Это сытое настроеніе богословской мысли, самообольщенно считающей себя уже достигшей законченной полноты въ разумѣніи истины, осуждается апостоломъ, заповѣдующимъ любить истину въ живой ея силѣ и стремиться къ ней „забывая заднее и простираясь впередъ" (Филип. III, 13 ст.). Оно-то, настроеніе это, и есть одна изъ важнѣйшихъ причинъ, способствующихъ распространенiю среди русскаго народа противоцерковныхъ ересей¹².

Духъ юридическаго христіанства, іудейскаго обрядовѣрія и фарисейской сытости свилъ себѣ глубокое и уютное гнѣздо въ духовной школѣ. Онъ вселился въ режимъ ея, имъ пропитана вся школьная наука, сплошь построенная на схоластицизмѣ, онъ вторгся и въ храмъ школы, гдѣ въ жертву внѣшнему порядку приносится духъ животворящій. Форма, буква, обрядъ—вотъ символъ религіознаго образованія духовной школы! И если хотите, то вѣдь вопросъ о религіозномъ образованіи въ сущности трагическій. По крайней мѣрѣ русская духовная школа до сихъ поръ еще ни разу не разрѣшала его, хотя бы до нѣкоторой степени сносно. Она никогда не выходила изъ границъ той области религіозной жизни, гдѣ христіанство благодатное поглощается христіанствомъ юридическимъ. Вѣдь школа идетъ отъ формы къ міру внутреннихъ идей. Отъ закона къ благодати. Добрый порядокъ долженъ порождать вѣрующую душу. Но одно дѣло навыкъ, другое—жизнь живая. Это забыли руководители богословскаго образованія, Они пошли по пути католическихъ коллегіумовъ, гдѣ полное властвованіе внѣшней дисциплины надъ внутрешшмъ міромъ ученика. Но результатъ этого порядка—превращеніе духа въ таблицу умноженія, по которой, если два убійства даютъ блага на три жизни, то да будутъ благословенны эти убійства, ибо цѣль оправдываетъ средства. Не окончательная-ли это нравственная гибель и не полное-ли торжество права надъ живой благодатью?

Въ русской художественной литературѣ имѣется иное рѣшеніе вопроса о религіозномъ образованіи. Вспомните старца Зосиму и его отношенія къ Алешѣ Карамазову. Здѣсь предносится дыханіе иного—благодатнаго начала. Человѣкъ идетъ изнутри къ внѣшней формѣ. Достоевскій, врагъ до крайности католичества и вообще господства права надъ душой праведника во всѣхъ проявленіяхъ жизни, особенно настаивалъ въ своихъ произведеніяхъ на благодатномъ началѣ, ибо онъ былъ одинъ изъ тѣхъ, кому дано вѣдать душевные законы религіозной жизни.

Нужно, наконецъ, понять, что жизнь религіозная жизнь особенная, живая по преимуществу и вѣдь неодно и тоже—учить сапожника, плотника, слесаря и подготовлять юношу на служеніе пастыря живыхъ душъ.

Духовная школа воспитываетъ своихъ питомцевъ въ настроеніи нравственнаго рабства, внушаетъ имъ враждебно относиться къ тому, что внѣ стѣнъ церковныхъ и школы и проповѣдуетъ христіанство юридическое а не благодатное.

Развѣ за эти принципы духовной жизни страдали мученики первыхъ вѣковъ христіанства?

Примечания:

2. Въ данномъ случаѣ, какъ и вообще во всѣхъ вопросахъ, касающихся постановки педагогическаго и образовательнаго дѣла духовной школы, семинарія, какъ самое типичное духовное учебное заведеніе, воплотившее въ себѣ господствующія тенденціи богословской мысли, является самымъ характернымъ фактомъ. Семинарія занимаетъ среднее положеніе между низшей духовной школой—духовнымъ училищемъ и высшей—духовной академіей, изъ которыхъ первая является копіей семинаріи, только болѣе грубой, нежели оригиналъ, академія же, хотя и стоитъ значительно выше семинаріи, но и ея корень, питающiй ее, врытъ въ туже почву, что и корень семинарскаго богословія. Поэтому.семииарія вполнѣ можетъ служить отправнымъ пунктомъ при изображеніи богословскихъ идей всей духовной школы. ^

3. "Странникъ» И. Николинъ. О смиренiи, рефератъ, читанный преподавателемъ воспитанникамъ семинарiи. ^

4. „Ясное дѣло,замѣчаетъ на эти слова А. М. Бухаревъ (арх. Ѳеодоръ), отречься отъ своей любви къ Богу, отъ правды—Іову было то же, что отречься отъ… Истины, сдѣлаться неправымъ передъ Богомъ... Это сказалъ Іовъ прямо въ духѣ Спасителя, говорившаго Іудеямъ: „аще реку не вѣмъ Его (Отца), буду подобенъ вамъ—ложь, но знаю Его и угодная Ему творю" (Іоан. VIII, 55). „Св. Іовъ многострадалmyый", 65 стр. ^

5. „О современныхъ духовныхъ потребносгяхъ мысли и жизни особенно русской"—Разборъ двухъ романовъ „Что дѣлать" г. Чернышевскаго и "Отцы и дѣти" г. Тургенева. 455 стр. ^

6. Там же стр. 415-416. ^

7. Каждому мыслителю должно для себя и „для другихъ глубже выяснить, какъ именно можно съ вѣрностію и безопасностію выслѣживать свѣтящійся и во тьмѣ свѣтъ Христовой истины. Христосъ былъ и есть свѣтъ, свѣтящійся и во тьмѣ, существенно потому, что Онъ и тьму нашихъ грѣховъ и заблужденій вмѣнилъ, въ отношеніи ея виновности,Себѣ Самому. Надо входить вашему мыслящему духу, по мѣрѣ вѣры вашей, въ это самое настроенiе Христовой любви;—и тогда самую малую долю или, такъ сказать, росиночку истины презрительно опустить въ чемъ бы то нй было изъ вида будетъ значить для вашего сознанія и чувства впадать въ грѣхъ. Равно и допустить въ дѣлѣ истины незначительную примѣсь лжи или чего-либо фальшиваго для васъ, знающихъ и чувствующихъ, какъ Господь выдержалъ Свою правду и истину въ мракахъ нашей и всемірной лживости, значило бы прибавлять къ Его язвамъ новыя. Въ такомъ настроенiи духа вашего вы будете ощущать въ себѣ самихъ страдальческую боль отъ этихъ новыхъ духовныхъ уязвленій и презрительныхъ поруганій, наносимыхъ нами человѣколюбивому до смерти Господу чрезъ допущеніе лжи или пренебреженіе и невниманіе къ истинѣ. Такъ, а не иначе, по моему убѣждеиію, можно съ вѣрностію и безопасностію выслѣживать не только сіяніе или сильный блескъ, но и мерцанiе Христова свѣта, свѣтящагося въ самой тьмѣ человѣческихъ ошибокъ и заблужденiй". (А. М. Бухаревъ, тамже 378 стр.). ^

8. „Свѣтъ Христовъ, свѣтящійся во тьмѣ внѣцерковной", есть собственность „полноты Христовой святой церкви, какъ свѣтъ православія, простирающійся на всевозможныя среды, по крайней мѣрѣ, чрезъ предваряющую и привлекаюшую къ православію благодать". А. М. Бухаревъ. „Моя апологія" стр 12. ^

9. Предлагаемый разборъ этой статьи является не полемикой только съ частнымъ мнѣніемъ профессора, а принципіальнымъ возраженіемъ противъ господствующихъ теченій церковной мысли, такъ какъ Аквилоновъ въ первой половинѣ статьи излагаетъ конфидеціальное письмо митроп. Филарета по данному вопросу, представленное имъ въ св. Синодъ, съ которымъ псслѣдній и согласился; во второй же половинѣ ст. авторъ только примиряетъ суровое рѣшенiе митрополита и Синода съ духомъ любви Христовой. ^

10. Б. Требникъ стр. 222. См. также „чинъ благословенія пчелъ" Мал. Требн. 240 стр. ^

11. На почвѣ этого церковнаго ученія о немоленіи за иновѣрцевъ возникаютъ въ церковной жизни явленія крайне характерныя. Въ воспоминаніяхъ Тверского архіеп. Саввы разсказывается такой случай. Въ 1880 г. въ УфѢ проживалъ въ отставкѣ профессоръ Казанской Духовн. Академіи Беневоленскій. Когда онъ былъ при смерти, то навѣстившій его другъ, священникъ Соловьевъ, предложилъ ему причаститься. На это больной отвѣтилъ отрицательно и замѣтилъ,что „причащаться надо духомъ". Всѣ убѣжденія С. оказались безрезультатны и „больной всталъ, перекрестилъ православнымъ крестомъ свой одръ, осѣнилъ истово себя крестнымъ знаменіемъ, легъ" и попросилъ С. уйти. На другой день Б. умеръ. „Люди пошли на панихиду, а я (разсказываетъ о себѣ священникъ. С. въ письмѣ къ Саввѣ) долго думалъ, что мнѣ дѣлать и, нашелъ его убѣжденія хуже Аріанскихъ, не могъ рѣшиться отправить о немъ поминовеніе по христіанскому обряду и, къ удивленію гражданъ, уклонился отъ панихидъ и отпѣванія". Секретнымъ образомъ объ отказѣ Б. причаститься было доложено мѣстному епископу. Владыка принялъ по этому случаю о. С. И сказалъ: „Вы поступили вѣрно. Я хотѣлъ самъ похоронить Веневоленскаго, но, услышавъ, что передъ смертію онъ не причастился, приказалъ не ждать меня къ обѣднѣ и убрать изъ церкви кафедру". Спрошенный письменно о. С—вымъ, авторъ воспоминаній (Савва),—правильно ли онъ поступилъ по отношенію къ Б, въ письмѣ къ о. С. отвѣтилъ: „Если совѣсть ваша это возбраняетъ (т.е. молиться за Б.), то надлежитъ слѣдовать ея внушеніямъ особенно при совершеніи божественной литургіи. Иное еще дѣло молитва частная, домашняя, но и та и другая могутъ ли принести пользу душѣ, отошедшей въ вѣчность безъ живой и дѣятельной вѣры въ спасительную силу Христовыхъ таинствъ?" (Автобіографич. Записк. Саввы архіеп. Тверского" Богослов. Вѣстник. май 1905 г. 550—657 с.) Въ воспоминаніяхъ того же преосвящепнаго записанъ и еще любобытный фактъ. Покойный митрополитъ Московскій Іоанникій въ 78 г.,проѣздомъ на Кавказъ, куда онъ былъ назначенъ Экзархомъ, заѣхалъ въ Харьковъ къ преосв. Саввѣ, гдѣ послѣдній былъ въ то время епископомъ. Послѣ обѣда, къ которому былъ приглашенъ мѣстный викарій, преосвященный Веніаминъ, между нами, разсказываетъ Савва, зашла рѣчь о разныхъ ученыхъ предметахъ, между прочимъ, о томъ, возможно ли внѣ православной церкви спасеніе человѣка? Ученый Экзархъ утверждалъ, даже съ настойчивостію, что спасеніе человѣка возможно не только внѣ православія, но и внѣ хрястіанства; это, замѣчаетъ преосв. Савва, не мало удивило меня и моего викарія (Богосл. Вѣстн. 1903 г. октябрь, 657). А вотъ и другой случай изъ еще свѣжей газеты: „Въ воскресномъ номерѣ „Руси" (1906 г. 2 октября) помѣшена въ видѣ письма въ редакцію замѣтка "Монашество безъ Евангелія". Въ статьѣ сообщается нѣчто невѣроятное, скажу болѣе,—нѣчто страшное. Разсказывается, будто ректоръ Петербургской духовной академіи, преосвяшенный Сергій Старогородскій, на просьбу студентовъ духовной академіи отслужить панихиду по скончавшемся ректорѣ московскаго университета, князѣ С. Н. Трубецкомъ, отвѣтилъ: —Мои убѣжденія не позволяютъ мнѣ служить панихиду по князѣ Трубецкомъ. Онъ—человѣкъ противнаго намъ лагеря... А между тѣмъ, другъ и ученикъ покойнаго философа—христіанина В.Соловьева, С.Трубецкой и самъ былъ глубоко вѣрующимъ убѣжденнымъ христіаниномъ. Онъ свое основное сочиненіе посвятилъ выясненію сущности христіанства. Оно такъ и называется: „Ученіе о Логосѣ", т.е. ученіе о Богѣ—Словѣ, или, иначе, объ Іисусѣ Христѣ, воплотившемся Сынѣ Божіемъ". Свящ. Петровъ. „Русск. Слово" 1905 г. № 260. ^

12. До какихъ уродливыхъ выводовъ въ состояніи дойти религіозная мысль, порабощенная духомъ іудейства, это можно видѣть, напр., изъ отзывовъ учебнаго Комитета при св. Синодѣ на нѣкоторыя книги народныхъ изданій. Вотъ что говоритъ, напр., это оффицальное церковное учрежденіе по поводу разсказа Лѣскова „Христосъ въ гостяхъ у мужика": „заглавіе... вульгарпо и не соотвѣтствуетъ предмету. Въ гости. (курсивъ вездѣ подлинника) ходятъ за тѣмъ, чтобы поѣсть, попить, поболтать, повеселиться. Господь не въ гостяхъ былъ у фарисея, а посѣтилъ фарисея,—это не одно и тоже.. То, что мы знаемъ о Тимоѳеѣ (главное лицо въ разсказѣ), вызываетъ сомнѣніе; мы знаемъ, что онъ „книжки читалъ самыя божественныя", жилъ хорошо; но не видимъ, чтобы онъ былъ сынъ церкви православной. Онъ обуревается сомнѣніями, толкуетъ о вѣрѣ, но не видимъ,чтобы онъ обращался къ отцу своемудуховному... Гордости много у этого праведника, который и приборъ ставилъ Господу и кресло большое, а, собираясь принять Господа, созвалъ и поляковъ, и людей чухонской вѣры.. Православный христіанинъ Господа пріемлетъ и таинственно соединяется съ Нимъ въ святомъ причащеніи, о Тимсѳеѣ же авторъ не обмолвился, чтобы онъ приступилъ къ сему таинству... Что народъ вынесетъ изъ этого разсказа? Вотъ праведникъ, къ которомѵ Христосъ въ „гости" пожаловалъ (?) (курсив. нашъ), хотя онъ ни въ церковь не ходитъ, ни таинъ не пріобщается, ни къ священнику не обращается, не кается".. (Циркуляры по духовному учебному вѣдомству № 1, стр. 14). А вотъ еще подобный отзывъ о разсказѣ „Свѣтъ жизни".—„Разсказъ благовидѣнъ. Одобряется чтеніе евангелія. Столяръ (главное лицо разсказа) изображается праведнымъ человѣкомъ. Одиако странно—этотъ праведный человѣкъ живетъ и спасается внѣ церкви. Мы не видимъ, чтобы онъ посѣщалъ храмъ Божій, исполнялъ религіозныя обязаности, приступалъ къ таинствамъ покаянія и причащенiя" (тамъ же стр. 11). Если проникнуться духомъ подобныхъ отзывовъ, то придется въ однозвучномъ согласіи съ учебнымъ Комитетомъ св. Синода произнести слѣдующее: что народъ вынесетъ изъ всей русской литературы, гдѣ ни у Пушкина, ни у Гоголя, Тургенева, Достоевскаго нѣть ни одного художественнаго лица, которое удовлетворяло бы всѣмъ требованіямъ іудейской критики? А вотъ и еще характерный отзывъ (Циркуляр. № 6, стр. 23), въ которомъ не одобряется брошюра „Прекрасная Аза". „Легенда изображаетъ, какъ одна молодая, богатая и красивая египтянка пожертвовала всѣмъ своимъ состояніемъ для спасенія жизни одного несчастнаго отца грека и чести его дочери,какъ сама стала нищею и потомъ публичною блудницею, какъ въ отчаяніи хотѣла лишить себя жизни, но чудесно спасена была однимъ иностранцемъ христіаниномъ, какъ затѣмъ обращена была къ вѣрѣ во Христа и желала креститься, но не получила крещенія изъ за длинной церковной процедуры... Не смотря на то, она при смерти чудесно облечена была ангелами въ бѣлую крестильную одежду и взошла на небо" (Курсивъ не нашъ). Кажется, что другое можетъ вызвать эта легенда даже въ тенденціозной передачѣ рецензента, въ сознаніи христіанина, кромѣ яснаго и правильнаго представленія о природѣ божественной біагодати, возвышающейся надъ формами жизни. Но оффиціальный рецензентъ не могъ примириться съ мыслію, какъ египтянка могла спастись не крещеная, не миропомазаішая, безъ покаянія и причащенія. Послѣ этого остается только удивляться,какъ еще до сихъ поръ народу не воспрещено чтеніе житій тѣхъ святыхъ мучениковъ, которые стяжали вѣнецъ Христовъ, не принявъ ни одного таинства,—дабы подобныя повѣствованія не подрывали вѣру народа въ важность таинствъ. ^

13. Спокойствіе русской церкви не было нарушено и предложеніемъ вселенскихъ патріарховъ въ 1903 г. о созывѣ вселенскаго собора, главнымъ образомъ для соединенія церквей;—мы молимся, отвѣтили представители русской церкви, а большее сопряжено съ неудобствами и осложненіями... Характерно то, что неудобства, на которыя сослались русскіе іерархи, никогда не исчезнутъ. Развѣ въ томъ только случаѣ, если государства всего міра будутъ подчинены одному правителю. „Въ настоящее время, читаемъ въ отвѣтномъ посланіи св. правит. Синода ко Вселенскимъ патріархамъ, когда св. церкви помѣстныя раздѣлены между собою границами государствъ и когда всякое междуцерковное отношеніе по необходимости затрогиваетъ и отношенія междугосударственныя, едва-ли осуществимо такое собраніе еписконовъ и такое всенародное и вселенское обсужденіе ими церковныхъ вопросовъ. О немъ пока можно молиться и его желать" („Вѣра и Церковь" 1903 г. 6 кн. 108 стр.). ^