Н. Смирнов

Безъ призора

(1891-1895)

Съ жуткимъ чувствомъ покидалъ я милыя, родныя мѣста. Мой братъ, недавно окончившій училище, много разсказывалъ о немъ и его разсказы наводили грусть. Что то темное, большое и непріязненное ждало меня впереди, а назади оставалось все дорогое, любимое, гдѣ каждый уголокъ, каждый кустикъ былъ обвѣянъ нѣжными воспоминаніями и больно было вспоминать о нихъ, и больно разставаться съ ними.

Теперь уже почти все забылось изъ этого перваго моего путешествія въ духовное училище, но врѣзалась въ память одна подробность. Былъ теплый солнечный день. Осталась позади и послѣдняя деревня, въ которой я помогалъ на Пасхѣ причту и получалъ копейки. Небо начало хмуриться и на востокѣ собралась туча. Она росла, ширилась, загрохоталъ громъ. Она двигалась на насъ, двигалась отъ города и мнѣ стало жутко. Она предвѣщаетъ мнѣ слезы училищной жизни, рѣшилъ я. Разсѣется,—проживу хорошо: дойдетъ до насъ, вымочитъ—плохой знакъ. И туча дошла, и пролилась дождемъ.—Мнѣ часто потомъ вспоминалась эта туча,—грозная, грохочущая, и, окончивъ училищный курсъ, я убѣдился, что предзнаменованіе меня не обмануло.

Училище, стоявшее на концѣ города, было пустынно. Шаги гулко раздавались по каменнымъ корридорамъ и комнатамъ, на дворѣ изрѣдка двигались фигуры родителей въ рясахъ, да дьячковскихъ полукафтаньяхъ и робко, неувѣренно мелькали "новички". Что то сжималось въ горлѣ, трудно выговаривались слова, когда отецъ заговаривалъ со мной, чтобы развеселить меня и пріободрить. Но понемногу обстановка переставала казаться странной. Промелькнули экзамены. Помню стихъ, прочитанный мной: „душный воздухъ, дымъ лучины...", помню экзаменъ по ариѳметикѣ,—написать на доскѣ число 17000017, помню симпатичную фигуру депутата отъ духовенства, не считавшагося съ чопорнымъ оффициальнымъ этикетомъ экзамена и вносившаго струю теплоты и задушевности въ классную комнату, помню, наконецъ, то чувство глубокой осиротѣлости, когда скрылась за монастырской башней черная шляпа отца на телѣгѣ и разсѣялись послѣдніе клубы пыли и когда я почувствовалъ себя,—увы! ученикомъ духовнаго училища... Побродивъ нѣсколько у подъѣзда, сглотнувъ навертывавшіяся слезы и кое какъ разсѣявъ вниманіе, чтобы не поддаться новымъ подступавшимъ потокамъ, я побрелъ лѣниво въ больничный корпусъ, куда помѣстили насъ, новичковъ, до начала ученія, пока шли переэкзаменовки. Здѣсь уже размѣстились кое кто изъ старшихъ и здѣсь меня уже ждалъ первый привѣтъ училища.

Недалеко отъ входа, у лѣвой стѣны, разбирался въ своемъ имуществѣ второкласникъ. Раскрывъ свой сундукъ, онъ перекладывалъ тамъ лепешки и бѣлье. Это былъ богачъ, нашъ училищный аристократъ, впослѣдствіи уволенный за малоуспѣшность. Меня сразу же заинтересовалъ его сундукъ: его крышка и стѣнки изнутри всѣ были украшены картинками. Я не могъ пройти мимо, не остановиться и не посмотрѣть. Но не успѣлъ я нагнуться надъ крышкой,—рѣзкій непріятный голосъ проскрипѣлъ мнѣ прямо въ лицо: „тебѣ чего? проходи!..." и увѣсистый кулакъ опустился на спину. Все горе, вся осиротѣлость сразу встали въ моемъ сознаніи, всѣ слезы брызнули наружу и я уже лежалъ на койкѣ, обливаясь слезами отъ боли и обиды... Кто то вступился за меня, бросилъ Л. фразу—другую, но тотъ отругивался, считая себя безусловно правымъ.

Такъ встрѣтила меня моя черствая alma mater.

---

Два каменныхъ корпуса училища выглядѣли очень красиво, расположившись на высокомъ холмѣ. Но какъ томительно больно сжималось каждый разъ сердце, когда бывало завидишь ихъ съ „Травы-горы", возвращаясь послѣ каникулъ. Какимъ то холодомъ повѣетъ вдругъ на душу и отъ зеленыхъ крышъ, и отъ этихъ маленькихъ черныхъ оконъ третьяго этажа, и отъ этой темной ели, одиноко выглядывающей изъ-за „стараго" корпуса...

Въ учебное время эти громадныя зданія,—самыя большія въ городѣ,—кишмя кишатъ дѣтворой. То одинъ, то другой этажъ круглый годъ періодически закипаютъ жизнью. Утромъ, въ 9-мъ часу, всѣ стягиваются въ средній этажъ „стараго" корпуса; сюда же опять перебираются вечеромъ на три часа „вечернихъ" занятій. Тѣмъ временемъ „новый" корпусъ и верхній этажъ „стараго" пустуютъ. За то послѣ уроковъ, когда запирались классы, оживали спальни, и мы съ правомъ могли сказать, что жили въ спальняхъ, а въ классы ходили только учиться. Забѣгали еще въ столовую, но не надолго: на обѣдъ и ужинъ не требовалось много времени.

Въ спальныхъ комнатахъ казарменно и неуютно. Голыя стѣны выкрашены какой то розовато-желтой краской. Онѣ мараются и всюду исчерчены ключами; тамъ и тутъ слѣды убитыхъ насѣкомыхъ, засохшіе плевки. Длинные рундуки (низенькій ларь съ полуаршинными перегородками) тянутся вдоль всѣхъ стѣнъ, съ большими и маленькими замками, съ изрѣзанными и часто совсѣмъ поломанными крышками. Ряды железныхъ коекъ съ жесткими матрацами и одѣялами, цѣликомъ сбитыми изъ пыли, кое гдѣ подъ койками сундуки—вотъ и все убранство спальныхъ комнатъ. А какіе ужасные были здѣсь полы! По нимъ нельзя было ходить въ человѣческой обуви. Они такъ стары, такъ изъерзаны и выбиты ученическими каблуками (ихъ топтали десятки поколѣній), что сучья и гвозди торчатъ повсюду торчками, выпячиваясь на четверть вершка и больше.

Классы были свѣтлѣй и просторнѣй. Но что это были за парты! Когда въ четвертый классъ (гдѣ стоялъ иконостасъ, служились иногда всенощныя и происходили экзамены) привезли парты съ отложными крышками и ящиками, всѣ бѣгали ихъ смотрѣть, какъ что то необычайное, предметъ великаго искусства и изумительныхъ удобствъ, и кстати съ упоеніемъ нюхали смолистый запахъ свѣжаго дерева. А парты, на которыхъ учились остальные классы, были верхомъ уродства. При одинаковой и чрезмѣрной высотѣ онѣ имѣли неотдвижныя лавки. Крышки однѣ были безобразно круты, а другія совсѣмъ пологи, а часть партъ почти совсѣмъ была лишена верхнихъ досокъ, потому что ихъ буквальыо вырѣзали ученики для своихъ подѣлокъ вплоть до той планки, на которую ставятся чернила. Учениковъ не разсаживали; садились кто гдѣ хотѣлъ. И на этихъ то „партахъ" полусидя, полустоя, съ изломанной спиной, неправильно изогнутой шеей, мы учились всякимъ наукамъ и даже —чистописанію.

---

Училище стояло у монастырскихъ стѣнъ. Мѣсто было выбрано самое лучшее.

На огоркѣ, вблизи березовой рощи и внѣ городской пыли, грязи и шума: лучше мѣста найти было трудно. Монастырское сосѣдство тоже повидимому было въ интересахъ училища: уставное служеніе, близость храма. Но по другую сторону училища было иное прямо изумительное сосѣдство. Саженяхъ въ двадцати отъ него, чуть чуть дальше по направленію къ рощѣ пригнулись къ землѣ три дряхлые деревянные домишки. Это были какіе-то притоны, публичные дома самаго низшаго разряда; а мы ихъ звали—„скопцы". Откуда шло это названіе и понимало ли большинство его смыслъ, не знаю. Въ крайнемъ домикѣ жили какіе то подозрительные люди, полунищая, грязная семья. Хозяйка его торговала печенкой—„тухлой", по нашему общему убѣжденію, предлагая ее съ лотка прохожимъ богомольцамъ, и была постоянной мишенью для ученическихъ забавъ и грязныхъ, бурсацкихъ шутокъ. На перебранку появлялся изъ дома „самъ скопецъ", промышлявшій невѣдомо чѣмъ, и ученики, подъ градомъ циничныхъ ругательствъ прятались за воротами. Въ этотъ же домикъ къ „скопчихѣ" ходила „Митусиха", какая то пьяная безобразная баба, циничная и оборванная, вѣчно оравшая что нибудь грязное по адресу невѣдомыхъ знакомыхъ. Визитъ Митусихи для учениковъ былъ своего рода праздникомъ. Не было конца здѣсь полудѣтскимъ, полумужицкимъ шуткамъ, грубымъ, порой безобразнымъ, какъ сама Митусиха. Она отвѣчала тѣмъ же, но схватка не ограничивалась словами: въ пьяную бабу летѣла грязь, камни, зимой комки снѣга, а Митусиха бросалась на учениковъ, моментально скрывавшихся опять за воротами, пока какая нибудь случайность—появленіе надзирателя или звонокъ на „мѣста" не прерывали бурсацкой забавы. А порой по ночамъ отъ „скопцовъ" неслись дикіе звуки, пьяная ругань и визги ..

Но я не знаю, что больше развращало насъ, учениковъ,— близость ли къ этимъ домикамъ или близость къ монастырю. Я хорошо помню того слѣпого монаха, сухого какъ палка, съ длинными костлявыми пальцами, на котораго нельзя было смотрѣть безъ какого то страха и благоговѣнія, когда, растопыривъ руки и ворочая бѣлыми глазами, онъ проходилъ одинъ черезъ церковь. И какія безобразныя, виртуозно-циничныя вещи шепталъ намъ надъ ухомъ этотъ слѣпецъ на клиросѣ, когда на серединѣ читалось шестопсалміе или пѣли на другой сторонѣ. А ученики не только водили знакомства, но и тѣсно дружили съ послушниками, этими босяками въ полукафтаньяхъ, и ихъ безконечные разсказы о своихъ монастырскихъ скитаньяхъ не всегда были скромны и невинны. Помню, одного величали Кишъ-мишъ, другого болѣе сложно Куздри-яздри-козбинко, а третьяго, монаха — хвостикъ, потому что вѣрили, что у него есть настоящій обезьяній хвостъ,

Такъ направо отъ воротъ ученики знакомились съ жизнью людей отдавшихся религиознымъ подвигамъ, а налѣво—съ жизнью мірской.

---

Какъ ни грустно, но приходится сознаться, что и тѣ вліянія, подъ которыми мы находились внутри училищныхъ стѣнъ, не были благотворны. Не грамматики и не церковный уставъ съ пѣніемъ, конечно, развивали и воспитывали насъ. Дѣтей воспитываютъ и развиваютъ люди. Но эти люди, наши воспитатели, повидимому, слишкомъ слабо были знакомы съ самыми элементарными педагогическими пріемами. Приказъ и воздѣйствіе физическое—другихъ пріемовъ они не знали. И право, намъ не отъ кого было учиться благородству поведенія, скромности манеръ.

Я помню мертвую тишину, какая воцарялась по корридору и классамъ, когда во время ,,мѣстовъ"—вечернихъ занятій—являлся въ классъ о. смотритель съ толстыми книгами, въ которыхъ онъ вѣчно велъ какое то письмоводство. Онъ не всегда былъ хмуръ и строгъ. А когда на своемъ огородцѣ выбиралъ изъ грядъ въ корзиночку камушки, перекапывая землю (его любимое и чуть ли не постоянное весеннее занятіе) или принималъ и выдавалъ въ кладовой матрацы передъ лѣтними каникулами и послѣ нихъ,—онъ бывалъ добродушенъ, шутилъ съ учениками и смѣялся. Но временами его раздражалъ малейшій шумъ. Надъ виноватымъ тогда разражалась буря. Еще страшнѣй были отеческія внушенія малоуспѣшнымъ. Послѣ длинныхъ словесныхъ увѣщаній начиналось собственно внушеніе. Сначала оно было беззвучно,—отецъ смотритель дергалъ за волоски на вискахъ, на затылкѣ, или „дралъ" уши. Потомъ раздавалась раскатистая затрещина и вслѣдъ за ней рѣзкое, отчетливое, прямо отчеканенное: „по-ро-се-нокъ! свинь-я"! Иногда затрещина пускалась въ заключеніе, а самое наказаніе состояло только въ щипкахъ. Тогда не оставалось мѣстечка на головѣ, особенно на вискахъ и затылкѣ, котораго не изъѣздила бы смотрительская рука. Онъ щипалъ съ наслажденіемъ, съ жадностыо, сладострастно, приговаривая къ каждому слову: „оселъ! негодяй! свинья"! Почему то о. смотритель былъ неравнодушенъ къ чистотѣ рукъ. Если къ нему приходилъ ученикъ съ чернильными пальцами (онъ часто нарочно осматривалъ ихъ), смотритель выходилъ изъ себя и въ подобныхъ случаяхъ всегда пускалъ въ ходъ ключи; въ его рукахъ всегда была связка ключей (очень крупныхъ: отъ кладовой, напр.), и онъ начиналъ колотить по рукамъ всей связкой.—Особенно памятны сцены казни на общихъ спѣвкахъ. Мы на недѣлѣ разъ или два собирались всѣ въ одинъ классъ спѣваться ко всенощной. Шумъ, нестройность пѣнія, жара скоро дѣлали о. смотрителя раздражительнымъ, и бѣда была шалуну, если на него попадалъ строгій начальническій взглядъ. Хорошо, если сидѣлъ онъ очень далеко; тогда дѣло могло ограничиться только бранью, но иногда смотритель приказывалъ виноватому выйти изъ-за парты къ нему и тогда мы бывали свидѣтелями публичной казни. Щипковъ здесь не полагалось. Вмѣсто нихъ звонко сыпались затрещины въ обѣ щеки. Тогда водворялась въ классѣ убійственная тишина. Послѣ казни въ могильномъ безмолвіи съ полминуты слышался только стукъ смотрительскихъ каблуковъ. Онъ успокоивался и спѣвка продолжалась своимъ порядкомъ. „Дерется", говорили про о. смотрителя наши отцы, и пытались жаловаться, но кажется безуспѣшно. Я прошелъ благополучно и не узналъ смотрительскихъ затрещинъ. Но начальственная рука подержалась и за мои уши.—У насъ вообще запрещалось во время вечернихъ занятій сходить съ мѣстъ. Но шумъ и гамъ или приставанья сосѣда иногда заставляли уйти за парту, къ доскѣ. Бывали такіе безпокойные часы, когда полкласса принималось учить ходя. Въ одинъ изъ такихъ часовъ бродили за доской двое—я и товарищъ. Вдругъ,—хлопанье кожанныхъ калошъ и въ нашемъ классѣ смотритель. Компаньонъ улизнулъ, а я остался за доской. Безмолвно о. смотритель подходитъ ко мнѣ, произноситъ только одно слово: „свинья"! берется за ухо и среди мертваго молчанья доводитъ до мѣста.

Къ Физическому воздѣйствію прибѣгали—можетъ быть, съ легкой руки о. смотрителя—довольно въ широкихъ размѣрахъ и лица не столь высокаго ранга. Среди нашихъ разговоровъ объ инспекціи всегда воздавалось особенное почтеніе щелчкамъ одного надзирателя. А онъ, дѣйствительно, умѣлъ дать щелчекъ. Къ затрещинамъ онъ прибѣгалъ рѣдко. Но за то щелкалъ съ упоеніемъ и искусствомъ. Весь секретъ этого искусства состоялъ въ томъ, что онъ носилъ на пальцахъ золотой перстень и старался шелкнуть именно перстнемъ. Дрался онъ, впрочемъ, не всегда, а лишь когда былъ „въ градусахъ". На наше счастье онъ еще не былъ тогда форменнымъ алкоголикомъ.

---

Нельзя сказать, чтобы обязанности воспитателей были сложны. Кромѣ молитвъ, обѣда съ ужиномъ, церковныхъ службъ, да трехъ часовъ вечернихъ занятій, ученики всегда оставались безъ надзора. Въ эти свободные часы воспитателямъ вмѣнялось въ обязанность только „ловить". Ловить—значило заставать учениковъ на мѣстѣ преступленія, обычно въ спальняхъ, клозетѣ. Впрочемъ, ловить собственно было не въ чемъ: водку пили рѣдко и единственнымъ преступленіемъ было табакурство. Драки сюда не относились. Случится драка—потерпѣвшій самъ долженъ пожаловаться, если онъ дѣйствительно чувствуетъ себя обиженнымъ; но словить „въ табакѣ" или застать драку было не такъ то легко. Почти никогда не случалось, чтобы кто нибудь изъ начальства могъ „нагрянуть", напр., въ спальни, неожиданно для учениковъ. Если не выдавала его приближенія тяжелая поступь, скрипъ калошъ, то какой нибудь ученикъ, замѣтившій общаго врага еше на лѣстницѣ, или улицѣ, циканьемъ давалъ знать объ опасности. Не предупредить, если была возможность, считалось преступленіемъ неслыханнымъи, по нашимъ нравамъ,—невозможнымъ. Я даже не помню ни одного подобнаго случая.—Но за то у инспекціи были свои особые способы борьбы съ ученической преступностью, предъ которыми пасовала и ученическая изобрѣтательность. Это—обнюхать и обыскать. Если въ воздухѣ попахиваетъ табакомъ, тѣмъ болѣе спиртомъ,—сейчасъ: „такой то, поди сюда... дыхни"! Дѣйствительный преступникъ обыкновенно симулируетъ дыханіе. „Дыхни еще!..—Дыхни какъ слѣдуетъ!..—Курилъ"?—„Нѣтъ, я не курю"...—„Говори, кто еще курилъ"?— „Никто не курилъ"...—„Въ журналъ запишу"... —„Простите, NN, я больше не буду"...—„Гдѣ твой рундукъ?.. Отопри"!.. и большая рука копается въ бѣльишкѣ, отыскивая улики. Черезъ минуту воспитатель уходитъ, неся въ рукѣ осьмушку махорки или табаку. Визитъ конченъ. „Отобралъ"?—„Отобралъ"!.. и вслѣдъ за замирающими звуками шлепанья калошъ сначала неувѣренно и тихо, а потомъ все громче и громче посылаются некрѣпкія и крѣпкія словца. За то теперь уже можно и курить и играть въ карты свободно: новый визитъ во всякомъ случаѣ будетъ не такъ то скоро. Въ предупреждение неожиданностей чаще всего ставили сторожей на время куренья или картъ и тогда совершенно свободно и курили, и пили, и играли.—Куреніе было вообще самымъ распространеннымъ и самымъ любимымъ ученическимъ грѣшкомъ. Курили почти всѣ, по крайней мѣрѣ три четверти, конечно, попадались, несли жестокія наказанія и все-таки курили. Инспекція для искорененія зла ставила ученикамъ четверки, тройки, двойки по поведенію и, наконецъ, увольняла—„за упорное куреніе табаку".

Среди учителей трое были съ семинарскимъ образованіемъ и вотъ отъ нихъ-то особенно дышало на насъ бурсацизмомъ. Одинъ, сухощавый человѣкъ, съ лицомъ, напоминавшимъ обезьяну, не всегда любилъ стѣсняться въ выраженіяхъ, но его всетаки любили за простоту нрава. Для меня лично выслушивать грубыя, почти циничныя фразы его было противно, не смотря на всю подкупающую простоту и, пожалуй, душевность его обращенія съ воспитанниками.—Другой былъ раздражителенъ и совсѣмъ забывался въ гнѣвѣ. Уставая сидѣть, онъ становился „корточками" на стулъ. И когда ему особенно досаждалъ какой нибудь ученикъ своей непонятливостью, онъ вдругъ давалъ выходъ своему раздраженію въ самой своеобразной формѣ: онъ плевалъ въ лицо и стремительно ударялъ ладонью по лбу оплеваннаго. Тотъ откачивался или отскакивалъ отъ стола и черезъ минуту урокъ продолжался, какъ будто ничего не случилось. Швырянье тетрадокъ тутъ было, конечно, обычнымъ дѣломъ. И мы всетаки любили этого учителя, и хранимъ о немъ теплую память. Кажется, ни одинъ изъ начальствовавшихъ и учившихъ не принималъ такъ близко къ сердцу интересовъ ученическаго здоровья, какъ онъ. Онъ внимательно присматривался къ нашимъ лицамъ, осматривалъ наши горла, когда мы жаловались на недомоганіе.—Но о третьемь, „жеребцѣ" —на нашемъ ученическомъ языкѣ,—сохранилась другая память. Занимая одновременно нѣсколько предметовъ, наиболѣе отвѣтственныхъ и развивающихъ, онъ сумѣлъ поставить ихъ такъ, что мы всѣ выходили болѣе всего слабыми именно въ его предметахъ. И какая ирония судьбы: ни одинъ учитель не былъ такъ ревностенъ въ исполненіи своихъ обязанностей, какъ онъ; ни у кого такъ не зубрили, какъ у него; и ничьихъ часовъ, особенно экзамена, такъ не боялись, какъ его. Онъ былъ невыразимо грубъ. „Остолопъ!" „оселъ!" щедро разсыпалъ онъ направо и налѣво и любилъ потиранить двойками, подразнить непропускомъ въ семинарію. „Нѣтъ-нѣтъ,—улыбаясь басилъ онъ на молчавшаго ученика: видно не хлебать тебѣ семинарскихъ щей!" и потомъ назидательно, тономъ ниже, прибавлялъ: „на пищу св. Антонія!"—что означало остаться на этотъ день и безъ щей училищныхъ. „Я тебѣ колыганъ заверну!"—говорилъ онъ одному; „колушекъ, колушекъ поставлю!" конфидеціально заявлялъ другому; „тебѣ бы только кашу ѣсть, а не уроки учить!" поучалъ третьяго, при чемъ нравоучительно попрекалъ родителями, которые ночей не досыпаютъ, куска не доѣдаютъ, чтобы „тебѣ остолопу" жилось лучше. Этотъ педагогъ какъ-то странно смотрѣлъ на тѣхъ, кто выходилъ изъ класса во время урока, онъ не спрашивалъ о причинахъ и отпускалъ каждаго словами: „на колѣна послѣ!" а иногда еще болѣе классически: „три урока на колѣна!" Любители перемѣнить впечатлѣнія выходили каждый урокъ и потомъ всякій разъ на колѣна. А на новый урокъ они же первые полагали начало колѣнному стоянію, лишь только прочитывалась молитва. Не отвѣтившіе, шалившіе—всѣ отсылались на колѣна. И бывали нерѣдко часы, когда почти весь классъ выстраивался рядами впереди партъ, а „жеребецъ" прохаживался и грубо басилъ на отвѣчавшаго. Наказанные могли исправиться: стоило поднять руку и отвѣтить что нибудь за молчавшаго ученика. Этого жеребца еще звали Іудой и дьяволомъ.

Но судьба всетаки не совсѣмъ насъ обидѣла и людьми другого склада. Я помню учителя латинскаго языка,—изящнаго молодого человѣка, симпатичнаго, только что окончившаго академию. Онъ первый и единственный говорилъ ученикамъ „вы", что вмѣстѣ съ его изящной фигурой и англійскимъ картузикомъ являлось диссонансомъ въ нашей грубой, сѣроватой средѣ. Ему же принадлежатъ первыя попытки дать намъ какія нибудь развлеченія, въ родѣ литературныхъ вечеровъ, хотя бы въ видѣ чтенія басенъ; но это были только попытки и совершенно неудачныя. Еще болѣе страннымъ диссонансомъ и неожиданностыо было для насъ явленіе въ училищѣ одного надзирателя. Онъ поразилъ насъ своей гуманностью, благородствомъ обращенія, участіемъ какое онъ въ насъ принималъ. Онъ умѣлъ съ каждымъ завести разговоръ, сразу стать на близкую, товарищескую ногу, хотя и не допускавшую панибратства. Онъ былъ сердеченъ, видимо старался вліять на насъ въ добрую сторону, часами проводилъ время послѣ молитвы въ нашихъ спальняхъ, фланируя отъ стѣны до стѣны, пока мирно не засыпалъ весь корпусъ. Такіе визиты въ наши спальни „новаго корпуса" онъ дѣлалъ очень часто и мнѣ казалось, что настроеніе обитателей этихъ спаленъ значительно измѣнилось:—поменьше стало дракъ, грубыхъ безобразій. Ему удалось улучшить нашъ столъ, потому что онъ взялъ въ свои руки и экономическую жизнь училища. Изъ его рукъ впервые пробралась въ наши классы газета—онъ давалъ намъ охотно „Биржевыя Вѣдомости", въ ту пору только что начавшія выходить. Наконецъ, ему удалось устроить впервые что-то въ родѣ спектакля съ чтеніемъ „Ревизора", сценокъ изъ Мясницкаго, басенъ, и пѣниемъ веселенькихъ полудѣтскихъ, полународныхъ пѣсенъ. Хлопотъ было не мало, но сколько удовольствія дали намъ самыя эти хлопоты. Однѣ репетиціи на его квартирѣ, когда все-таки чувствовали себя внѣ унылой бурсацкой обстановки и за новымъ интереснымъ занятіемъ, чего стоили. И мы всѣ были въ восторгѣ отъ этого надзирателя, предъ нимъ благоговѣли, искренно уважали, любили. Прибавьте къ этому, что у него былъ басъ, съ которымъ онъ очень умѣло проводилъ свою партію въ въ нашемъ дѣтскомъ хорѣ, и что къ басамъ бурсаки не могутъ быть равнодушны.—Къ сожалѣнію, его дѣятельность не могла оставить сколько нибудь прочнаго слѣда на нашемъ училищѣ, потому что онъ пробылъ у насъ всего полтора—два года, выбывъ, кажется, не по независящимъ обстоятельствамъ.

---

Въ концѣ концовъ не учителя и воспитатели воспитывали насъ, а сами другъ друга и всѣхъ вообще—среда. А это была жесткая среда.

Ученическая жизнь, свободная отъ всякаго культурнаго вліянія со стороны, текла свободнымъ ручьемъ по своему собственному руслу. Ей даже не приходилось прятаться отъ очей власти, потому что уже исторически такъ сложилось, что эта власть только поверхностно глядѣла на ученическую жизнь и не мѣшала ей течь, какъ она хочетъ. А здѣсь долгими годами выработались свои теченія—грязныя и упорныя. Законами, десятки лѣтъ создававшими самобытный режимъ для этой дѣтской толпы, были не какіе нибудь высокіе принципы, даже не страхъ предъ начальствомъ, а исключительно—грубая физическая сила и жажда власти и преклоненія. Здѣсь царилъ одинъ коренной законъ: кулакъ господинъ надъ всѣми; должно слушать и почитать только сильнаго. Честь, стыдъ, умъ—это не цѣнилось. Всякое проявленіе нѣжныхъ чувствъ, семейныхъ привязанностей, религіозность, цѣломудріе—все высмѣивалось и только нахальство, насиліе и кулачный ударъ почитались, окружались ореоломъ идеальнаго, должнаго.

Вспоминая теперь эти мучительные безконечные четыре года, я изумляюсь,—до какой степени безпросвѣтно груба и цинична была эта дѣтская толпа и эта дѣтская жизнь. Такъ мало гуманнаго, человѣческаго и такъ много и прочно антиобщественнаго, гадкаго и скотскаго культивировала въ нашихъ душахъ эта публичная, общественная жизнь, жизнь маленькихъ звѣрьковъ, загнанныхъ въ хлѣвъ и предоставленныхъ самимъ себѣ—праву цѣпкихъ когтей и острыхъ, молодыхъ зубовъ.

Достоинство ученика оцѣнивалось исключительно его физической силой. „Первакъ"—большей частью произносилось съ презрѣніемъ. Правда, этимъ презрѣніемъ кулачная мораль отдавала дань уваженія уму, видя въ немъ своего постояннаго и тайнаго врага, но первакамъ отъ этого не жилось лучше.

Фактически, заправленіе всей жизнью училища было въ рукахъ „старичковъ". А старички это—второгодники, почти всегда съ развитыми мускулами и даже исторически, въ силу традицій—господа, аристократія класса. Новички всѣ ежатся, трусятъ каждаго шага, боятся каждаго учителя, всякаго учебника, а старичекъ съ перваго же урока „грубитъ" учителю, съ перваго же дня ходитъ пѣтухомъ среди новичковъ, раздавая направо и налѣво колотушки и щелчки,—тому за то, что попался на дорогѣ и не сумѣлъ сообразить, что передъ старичкомъ надо посторониться, этому, что не сразу показалъ книгу, третьему, что мало отломилъ лепешки. Попавъ въ училище въ первый разъ, ученикъ сразу же оказывается во власти второгодниковъ и силачей; отъ нея онъ никогда и потомъ не освобождается, въ каждомъ классѣ получая новыхъ господъ, если самъ не пріобрѣтетъ авторитета кулаками или долголѣтнимъ ученьемъ. Такъ въ каждомъ классѣ и во всемъ училищѣ устанавливается своего рода кулачная іерархія, глава которой неприкосновененъ, а прочіе члены, чѣмъ ниже, тѣмъ слабѣе и „прикосновеннѣе",—такъ до послѣдняго, какого нибудь забитаго, загнаннаго, слабенькаго ученичка, которому каждый вправѣ дать тумака и засвѣтить „банку".

---

Каждый ученикъ, попавшій въ это царство кулака, считалъ за лучшее сразу же подчиниться установившимся законамъ. А они требовали—прежде всего—не ябедничать, тѣмъ болѣе не шпіонить, чему бы ты ни подвергался; потомъ—воздавать старичкамъ и силачамъ часть отъ имѣній своихъ, когда тѣмъ вздумается угоститься; третье—безпрекословно кулаку повиноваться, и четвертое, касающееся главнымъ образомъ „перваковъ",—все ему показывать, объяснять и всячески облегчать работу.

Ничего не могло быть тяжелѣе въ духовномъ училищѣ, какъ оказаться шпіономъ. Правда, открытаго шпіона не всякій рѣшится „хряснуть по зубамъ". Но ему буквально не дадутъ прохода. Въ классѣ на него изъ-за доски летитъ мелъ, на его спинѣ внезапно оказывается мѣловая тряпка, его прозвище красуется на доскѣ, въ его лавку коварно набиты перышки, въ спальнѣ въ него летитъ невѣдомо откуда сапогъ, когда кажется, что уже всѣ заснули, и даже шпіонъ можетъ успокоиться. Одновременно ведется противъ него форменная блокада: какъ опальному, ему никто ничего не покажетъ, до него не дойдетъ чередъ выучить по какой нибудь книгѣ и въ какую нибудь субботу, послѣ всеношной, или на роспускѣ въ полумракѣ спальни вдругъ шпіонъ окажется подъ одѣяломъ—ему устраиваютъ „темную". Въ спальнѣ водворяется мертвая тишина и нѣсколько секундъ глухо раздаются только кулачные удары.

Такова же участь подозрѣваемаго въ шпіонствѣ. Можетъ быть даже у насъ и совсѣмъ не было настоящихъ шпіоновъ, которые занимались бы систематически этимъ ремесломъ, и только особенно подозрѣваемые попадали въ разрядъ настоящихъ шпіоновъ. Въ число же просто подозрѣваемыхъ попасть было слишкомъ легко. Надо не быть кулачникомъ, хорошо учиться (и, значитъ, быть на хорошемъ счету у начальства), или просто не раздѣлять общепринятыхъ взглядовъ, не придерживаться узаконенныхъ обычаевъ. Сапогъ—постоянный вечерній гость такихъ учениковъ; иногда онъ залетаетъ и днемъ. Темной грозятъ имъ же. А насмѣшки и издѣвательства сыпятся на нихъ изъ рога изобилія. Мнительнымъ въ подобныхъ обстоятельствахъ приходилось очень плохо. Чуть какой нибудь необычайный шагъ инспекціи, приходъ не въ условленный часъ, нечаянная поимка курилщиика, обыскъ въ рундукѣ—и обиженный ищетъ сейчасъ виновника: кто нибудъ сошпіонилъ: И вотъ—нынче подозрѣваютъ того, завтра другого, отношенія вчера мирныя сегодня разстраиваются и при ежедневномъ разстройствѣ изъ за всевозможныхъ дрязгъ,—каждый посланный невѣдомой рукой сапогъ будитъ вопросъ: „неужели подозрѣваютъ?" Помню, я самъ много вынесъ изъ за этой мнительности. Я совсѣмъ былъ не склоненъ о комъ либо шпіонить или просто жаловаться, хотя для этого и имѣлись часто достаточно уважительные поводы. А разъ были поводы для жалобъ, являлись поводы для подозрѣній. Но я не могъ выносить этого состоянія „быть въ подозрѣніи". Въ результатѣ,—молчаливость, отдаление отъ того, другого. А это—уже новый поводъ къ подозрѣнію въ шпіонствѣ. Въ концѣ концовъ—косые взгляды, окрики „шпіонъ" и лишнія „банки" въ спину.

---

Другимъ источникомъ мукъ для слабыхъ и поводомъ къ примѣненію кулачнаго права, были лепешки. Такъ у насъ назывались домашніе гостинцы—пирожки домашняго изготовленія, ситники, пышки, лепешки,—отъ черныхъ ржаныхъ съ лукомъ и кашей, до слоеныхъ, промасленныхъ и насдобенныхъ, какъ сдобятъ только для любимыхъ сынковъ. По пріѣздѣ съ каникулъ мы всѣ бывали богаты: у того мѣшокъ, у другого коробъ лепешекъ. Послѣ Пасхи—корзины съ печеными яйцами. И съ перваго же дня начинаются муки—поборы. Лепешки бываютъ не у всякаго. Иные остаются на праздникахъ въ училищѣ, другіе—сироты, не привозятъ ничего, третьи, по-бѣднѣе—привозятъ чего нибудь невкуснаго, а нѣкоторые и нарочно не возятъ—стыдно ѣхать съ мѣшкомъ пироговъ чуть-чуть не усатому юношѣ.

Побираться лепешками—не привиллегия силачей. Но силачу волей-неволей надо чего нибудь давать, а другого можно и оттолкнуть отъ своего рундука. Впрочемъ, иногда не отталкивались и "вшенки": „а мнѣ дашь, когда къ тебѣ пріѣдутъ"?—„Дамъ"!—„Ну, на; только, смотри, не забудь"!—и кусочекъ лепешечки отламывается малышу. Въ особенности плохо приходилось первокласникамъ, второкласникамъ, а еще хуже—приготовишкамъ. Четвертокласники гурьбами ходятъ отъ одного къ другому. Пришли сейчасъ пять человѣкъ. Черезъ полчаса еще жди, а вечеромъ и еще придутъ. На-завтра придутъ опять тѣ же—и въ одиночку, и толпами.

Права собственности до извѣстной степени уважаются. Не всегда врываются въ рундуки; по большей части довольствуются тѣмъ, что даютъ. Комично видѣть крошечнаго малыша у открытаго рундука, обступленнаго силачами четверокласниками, которыхъ онъ одѣляетъ кусочками не больше техъ, что кидаютъ курамъ. Силачи принимаютъ съ серьезнымъ видомъ и это, какъ должное, говорятъ „спасибо" и уходятъ. Другой простачекъ даетъ сразу помногу и его мѣшечекъ пустѣетъ раньше, чѣмъ желалъ бы его желудокъ. Но мирно эти сцены собиранія гостинцевъ проходятъ рѣдко. Всякій новичекъ очень скоро находитъ, что сколько онъ ни привози гостинцевъ,—четвертый классъ не накормить, врядъ только своихъ старичковъ задобрить. И вотъ начинаетъ мальчуганъ упираться. Его обступаютъ, убѣждаютъ. Лица принимаютъ суровое, жесткое выраженіе. Начинается вымогательство. Если застали ученика, когда онъ копался въ рундукѣ и не успѣлъ запереть, пытаются силой поднять крышку. „Да у меня нѣту! да у меня все вышло!.. молитъ ученикъ, наваливаясь на рундукъ, защищая свои сокровища. Но крышка все-таки поднимается и волей-неволей надо давать. Еще чаще осажденный садится на крышку и какъ горлица защищаетъ гнѣздо свое. Отъ увѣщаній просители быстро переходятъ къ убѣжденію, а убѣждаютъ обычно „стукушкой. „Не дашь"?—„Не дамъ"!--„Не дашь"?—тономъ выше.—„Не дамъ"! "—Ну, въ послѣдній разъ: не дашь"?—„Не дамъ"!—„Такъ вотъ тебѣ"!.. Или еще выразительнѣй: заносится кулакъ со словами: „ну, въ послѣдній разъ—не дашь"? и въ отвѣтъ на „не дамъ" кулакъ опускается на спину, или зуботычина попадаетъ въ морду. Впрочемъ, надъ лепешками дрались безъ эффекта,—безъ звонкихъ ударовъ, но за то, дѣйствительно, умѣло, убѣдительно. Стукушка чаше опускалась какъ то быстро, незамѣтно, съ шипѣньемъ: „у, жадеба! с….!" и не кулачный ударъ, даже не банка, а именно стукушка, отъ которой на спинѣ появляются синяки, хотя и кажется, что ударили чуть-чуть. (Стукушка дается маклышкой большого пальца).—Но голодный желудокъ глухъ даже и къ кулачной расправѣ. Въ слѣдующій визитъ, который начинается уже не съ мягкаго: „дай лепешечки", а полузлобнаго, полутребовательнаго: „что-жъ, опять не дашь"?—слѣдуетъ ударъ или чаще банка, но уже теперь съ публичными осмѣяніями и угрозами: „ну попомни"!.. „Помни двадцатое число"!.. (день роспуска на Рождество).

Было худо, когда привозили или присылали съ оказіей ѣды мало. Но случалось, хватало добра на недѣлю. И вотъ на исходѢ то недѣли начинались истинныя муки. Остатки такъ дороги, такъ мечтаешь о кусочкѣ засохшаго ситничка, а именно теперь то и дѣлаются визиты особенно часты и назойливы. - „Отстань, чего лѣзешь; вѣдь я тебѣ вчера далъ"! – "Чай, дай небось"!.. „Убирайся, колдунъ"!.. „А-а-а..., я колдунъ?!. —„Колд .." Но слово не выговаривается, потому что рука колдуна впилась въ горло: „Давай лепешки"!..—"Н-на .." вырывается изъ сдавленнаго горла послѣ безплодной борьбы и лепешка, можетъ быть, послѣдняя, ломается пополамъ...

Чтобы уйти отъ подобныхъ коллизій, начинаешь увѣрять всѣхъ и каждаго, что въ мѣшечкѣ пусто, вчера послѣднее съѣлъ и стараешься ухитриться—вынуть изъ рундука и съѣсть такъ, чтобы не видалъ никто. Брать гостинцы къ чаю у насъ вообще было неслыханной вещью: изо рта повытаскаютъ. И понеобходимости приходилось съѣдать черствые куски гдѣ нибудь въ корридорѣ, на улицѣ, отламывая кусочки въ карманѣ, поскорѣе, съѣдать не прожевывая, чтобы никто не видалъ. Лепешки были своего рода монетой, на которую можно было купить всевозможныя цѣнности и прежде всего—сильный кулакъ и умственную помощь. Очень немногіе изъ старичковъ и силачей дружили съ слабыми по какимъ нибудь дѣйствительно духовнымъ побужденіямъ. Если это были не земляки, то по большей части сердечныя привязанности скрѣплялись только лепешками. Кулачникъ выражаетъ готовность быть другомъ слабаго, если тотъ будетъ кормить его своими лепешками. Быть другомъ сильнаго, хоть и кормить его лепешками,—все-таки выгодная сдѣлка: можно не только избѣжать цѣлаго ряда затрещинъ, а и самому давать ихъ кое кому, и вообще жить поспокойнѣй. Правда, эта дружба бываетъ часто коварна и длится не дольше того, какъ сильный другъ уберетъ послѣднюю лепешку друга слабаго. Но бывали и очень дальновидные покровители; которые, въ чаяньи будущихъ благъ, охотно расправляли свои кулаки на спинахъ какихъ нибудь старичковъ со словами: „ты что трогаешь та-кого то!?. Вотъ тебѣ"!.. Вообще, иные ученики, у которыхъ повкуснѣе лепешки, да которые сами не чужды политики и дипломатіи, умѣютъ во время сообразить, кому сколько и когда дать, чтобы оградить свою спину, могли устроиться не-дурно (т. е.,—могли сократить на нѣсколько процентовъ опредѣленное на ихъ долю количество стукушекъ).

Мозговая энергія также охотно продавалась за лепешки, какъ и дружба, хотя и здѣсь приходилось расходоваться только тѣмъ, кто послабѣе. У сильныхъ была своя, очень умѣренная оцѣнка духовной помощи: иногда—заступиться въ отплату за услугу, а чаще всего—не привести въ исполненіе всегда подразумѣвающуюся кулачную угрозу въ случаѣ отказа со стороны первака (банка—въ потенціи).

За лепешки писались переводы, рѣшались задачи. За лепешки ухаживали, унижались, льстили, позволяли надъ собой зубоскалить, издѣваться. За лепешки закабалялись въ добровольную кабалу, превращались въ своего рода батраковъ, носили книги, чинили карандаши, удовлетворяли всякую прихоть. Конечно, эти лепешечныя униженія и мелконькія издѣвательства и даже добровольное батрачество не забывались, и рано или поздно приходилъ тотъ часъ, когда все это возмѣщалось на спинѣ бывшаго господина—или въ видѣ увѣсистой „свинчатки", или въ видѣ перышекъ, набитыхъ въ его лавку...

---

Въ нашемъ кулачномъ царствѣ было нѣчто подобное восточной деспотіи. Кулакъ это—царь, а у царя въ подчинении находятся рабы. Эти рабы освобождаютъ своего господина отъ всякихъ обязанностей и всякаго труда. Въ столовой силачъ кричитъ: „эй, ты, принеси воды"!—и рабъ несетъ. Въ классѣ онъ распоряжается: „такой то, принеси мнѣ отъ такого то книгу"!—и ему несутъ. Посылаетъ раба въ городъ купить табаку, - и рабъ идетъ. „Дай отъ меня Чумичкѣ въ харю"!—и рабъ даетъ; даетъ и сдачи не получаетъ. Силачъ рѣдко носитъ самъ свои книги изъ класса въ спальню—у насъ книги и послѣ уроковъ, и послѣ вечернихъ занятій таскали съ собой въ спальню—ему несетъ ихъ какой нибудь рабъ. Онъ даже въ журналѣ, когда бываетъ очереднымъ класснымъ дежурнымъ не пишетъ, что требуется („на урокъ такой то ученики приходили въ классъ своевременно; въ классѣ были всѣ и всѣ занимали должныя мѣста; при наставникѣ изъ класса никто не выходилъ; ученики вели себя..."); —онъ просто крикнетъ: „кобыла, напиши журналъ"!..

Не всегда, конечно, повиновеніе бываетъ безпрекословно. Но одна—другая „свинчатка", „заѣздъ" въ морду и приказаніе исполнялось.

Такъ же удовлетворялись нужды силача и по учебному дѣлу. Задачки онъ самъ не рѣшаетъ, переводовъ не дѣлаетъ; даже не списываетъ словъ (по латинск. и греч. язык.) въ свою тетрадку—все это за него дѣлаютъ другіе. А когда ему заблагоразсудится лично имѣть дѣло съ кѣмъ нибудь по учебной нуждѣ, напр., усвоить переводъ, отыскать на картѣ города и рѣки, провести по богослужебнымъ книгамъ какую-нибудь церковную службу, рабъ, на котораго падетъ вниманіе господина, долженъ бросить всѣ свои дѣла и помогать сильному. Такъ, старички обычно всѣ, а ихъ въ классѣ всегда 5—7 человѣкъ, выѣзжаютъ на спинахъ лучшихъ учениковъ. Чаще всего судьбу вола несетъ какой-нибудь одинъ ученикъ, наиболѣе скромный и безотвѣтный. Но иногда первакомъ бываетъ строптивая, задорная натура и сама не лишенная увѣсистаго орудія господства; въ такомъ случаѣ, частые конфликты между классомъ и первакомъ обычно заканчиваются одной развязкой: его „лупятъ", или „проучиваютъ",—потому что онъ слишкомъ зазнался, тотъ долженъ сбавить наполовину своей независимости.

Для меня, помню, очень много страданій доставляли экспромпты по языкамъ. За часъ времени должно приготовить и свою работу и написать переводы на 2—3 записочкахъ для всего класса и спеціально для одного-двухъ силачей. Можно было обидѣть классъ, не послать на его долю ни одной записки, но—не силача. И тѣ, черезъ кого записка шла до мѣста назначенія, рѣдко осмѣливались ее задержать, а поскорѣй передавали, кому слѣдуетъ. Бывало, еще во время работы намучаешься, когда нѣтъ возможности своевременно послать почту подъ учительскимъ взглядомъ, или у самого дѣло не клеится (а этому никогда не вѣрили) и когда назади, если мимикой стараешься дать понять о томъ, что дѣла не выходятъ, встрѣчаешь разсвирѣпѣвшее лицо, злобой сверкающій взглядъ, стиснутыя челюсти и несмѣло, но выразительно высовывающійся изъ-за парты кулакъ. Надо обязательно посылать, и посылаешь;—иначе...

Вообще, кулаки пускались у насъ въ дѣло нѣсколько чаще, чѣмъ требовала необходимость даже и при кулачной этикѣ. Въ дни, когда подводились итоги оскорбленій, т. е., устраивались темныя, когда силачи отправлялись толпами „душить",—вымещалось все, до самыхъ маленькихъ, забытыхъ грѣшковъ, о которыхъ, казалось, не помнитъ ни одна сторона. У насъ создались свои поговорки на подобные случаи. „Съѣвшій раза", по его мнѣнію не заслуженнаго, конечно, хоть слабымъ стономъ, взываетъ къ справедливости: „за что?"... „Много стараго зашло! Вотъ зачто!" или еще красивѣе: „старое за новое зашло! Обирай на бабки, да молчи въ тряпочку!"...

Безраздѣльное господство кулака-силача создавало въ концѣ-концовъ такія явленія, которыя даже въ этой уродской средѣ казались нелѣпымъ уродствомъ. Если силачъ былъ, дѣйствительно, очень силенъ, болѣе обычнаго склоненъ къ властвованью и въ то же время не встрѣчалъ сильной оппозиціи со стороны другихъ силачей, то создавались картины классическаго деспотизма.

Я помню одного ученика, который въ теченіе почти двухъ лѣтъ держалъ весь нашъ классъ въ рукавицахъ болѣе колкихъ, чѣмъ ежовыя. На щелчки, вымогательства лепешекъ мы уже не обращали вниманія. Къ истязаніямъ и издѣвательствамъ надъ отдѣльными учениками тоже привыкли и сдѣлались равнодушны. Наконецъ, ему даже прощалось издѣвательство сразу надъ цѣлымъ классомъ. Онъ, напр., посылалъ—это уже въ четвертомъ классѣ—кого нибудь изъ рабовъ въ неурочный часъ въ рощу вырѣзать и принести ему самыя длинныя ивовыя лозы и, когда приказаніе исполнялось, садился на задней партѣ и часами упражнялся въ хлестаньи по головамъ и спинамъ всѣхъ, кого хотѣлось. Издѣвательство, позореніе того, другого, циничное, грязное здѣсь не знало границъ. А классъ молчалъ,—только два-три приближенныхъ наперсника помогали во всемъ своему патрону. Дѣло доходило до тиранства,—гнуснаго и нелѣпаго. Онъ связывалъ ремнями ученику назади руки, накидывалъ на шею веревочную петлю или захлеснутый ремень, пропускалъ его подъ нижнюю перекладину передней парты, притягивалъ за шею ученика къ этой перекладинѣ и такъ въ теченіе 10—15 минутъ заставлялъ его въ неестественной позѣ валяться на полу, почти у двери, иногда привязавъ этотъ ремень къ перекладинѣ. Такъ,—опозоренный, безпомощный, жалкій лежалъ онъ подъ щипками, издѣвательствомъ до тѣхъ поръ, пока не собирался весь классъ. А приходящіе изъ усердія и раболѣпства то же изощрялись въ насмѣшкахъ надъ жертвой безумія,—хотя каждый назавтра могъ очутиться на ремнѣ той же перекладины. Впрочемъ, это услаждало вкусъ нашего Нерона и спасало отъ пытокъ.

Но пришелъ конецъ и Неронову деспотизму.

Всетаки и среди прогнившей кулачной атмосферы появлялись люди, не вполнѣ подчинявшіеся всѣмъ требованіямъ ея морали. Они также обладали сильными мышцами, но не становились высоко на лѣстницѣ кулачной іерархіи. Это были единицы, стыдившіяся своей силы, исключенія, съ которыми хорошо было водить дружбу. Къ сожалѣнію, такіе ученики, повидимому, люди не рожденные для активной работы, стояли въ сторонѣ отъ жизни и не имѣли вліянія на нашъ бытъ, какое имѣть могли бы. И въ нашемъ классѣ былъ такой силачъ, „силачъ баба". Вотъ онъ то, достаточно наглядѣвшійся на безчинства нашего Нерона, и явился избавителемъ насъ всѣхъ отъ его деспотизма. Въ одинъ прекрасный-благословенный нами день, съ кучкой единомышленниковъ, онъ, придравшись къ новой грубости деспота, вызвалъ его на драку и поколотилъ... Демагогія свержена, классъ освобожденъ. Неронъ палъ, отверженъ, а спаситель дѣлается общимъ героемъ и идоломъ...

Мы ликовали, какъ будто насъ всѣхъ сразу перевели въ семинарію, и ходили толпами за своимъ кумиромъ, а низверженный бродилъ темный, какъ ночь, и въ глазахъ его сверкала непрощеная, кровная обида…

---

Дѣти, конечно, подвижны и требуютъ выходовъ для энергіи. Между тѣмъ, отъ начальства, кромѣ щелчковъ, „запишу въ журналъ", да того, что опредѣлялось нашимъ особымъ словечкомъ: „набабѣетъ"—нагоритъ, будетъ нагоняй,—ничего не видали. Правда, надзиратель, спеціалистъ по щелчкамъ, очень развлекалъ въ иные часы учениковъ, когда дѣлалъ послѣобѣденный моціонъ передъ корпусами и за нимъ ходила толпа учениковъ человѣкъ въ 10—15. Шутки, остроты тутъ лились рѣкой. Въ толпѣ непремѣнно оказывались комики, вродѣ „чухны" или „скопца"—посмѣшища училища, которыхъ онъ величалъ по имени и отчеству,—но всетаки это было слишкомъ однообразно и не выходило изъ рамокъ общеучилищнаго тона. Зимняя гора, устроенная однажды смотрителемъ на дворѣ, да маленькій спектакль, это все, что должно было развлекать насъ на протяжении четырехъ лѣтъ. Понятно, въ общемъ все это проходило для насъ безслѣдно. Мы продолжали жить своей жизныо, и забавляться своими играми и своими забавами. И, конечно, орудіемъ забавы оставался все онъ же—мускулистый кулакъ.

Наиболѣе любимымъ развлеченіемъ для учениковъ были драки, и, надо замѣтить, наиболѣе постояннымъ.

„Драка, драка!.. Въ старомъ корпусѣ драка! Гусевъ Попова лупитъ"!.. Это нарочно прибѣжалъ какой нибудь Добчинскій изъ стараго въ новый корпусъ и всѣ толпой бѣгутъ черезъ улицу, въ ту спальню, гдѣ, окруженные толпой, сомкнувшейся тѣснымъ кругомъ, „лупятся" второкласники. Толпа растетъ, напираетъ, сразу же, стихійно опредѣляются симпатіи и всѣ торжествуютъ, какъ одинъ „наливаетъ" другому. Среди минутной тишины порой только и слышатся звонкіе или глухіе кулачные удары. „По мордѣ не бить!"—раздается внезапно почти вопль. „Дай еще! дай еще! Атта!.." вырываются возгласы изъ толпы, иногда разражающейся громкимъ хохотомъ въ наиболѣе комическіе моменты, а драчуны, какъ два пѣтуха, все налетаютъ одинъ на другого, красные, потные, въ какомъ то азартѣ и угарѣ... Толпа разжигаетъ. Слабый не сдается. Но вотъ противникъ его „припираетъ", втискиваетъ въ толпу, сразу заколыхавшуюся и зашумѣвшую, и, минуту спустя, бой конченъ. Побѣдитель торжествующе и злорадно еще разъ грозитъ кулакомъ въ сторону побѣжденнаго, а дѣтская толпа шумно обступаетъ того и другого съ своими мнѣніями, сужденіями, одобреніями. Иногда побитаго вновь натравляютъ и, какъ дикій звѣрекъ, онъ вновь набрасывается съ кулаками на своего врага и опять бой .. А мы все толпимся и жадно слѣдимъ за всѣми перепитіями борьбы.

Понятно, особенно интересовала насъ борьба силачей и еще больше—изъ разныхъ классовъ. Тогда сбѣгалось буквально все училище. Теперь ужъ затрогивалась честь сразу цѣлыхъ двухъ классовъ: чей силачъ возьметъ верхъ. И съ замираніемъ сердца смотрѣли, какъ одинъ „нашиваетъ" другому, съ наслажденіемъ принимая каждый ударъ по врагу.

Среди учениковъ были нѣкоторые изумительные господа по своей жаждѣ подраться и по своей нечувствительности. Помню Чухну. Онъ кажется и не носилъ христіанскаго имени. За его аппетитъ и постоянное пребыванье за голодныыъ столомъ звали его еще „каши-мало". Этотъ рябой, плотный мальчуганъ лѣтъ 12, казалось, былъ сдѣланъ изъ гуттаперчи—такъ эластиченъ былъ весь его корпусъ. И буквально не было дня, чтобы онъ съ кѣмъ нибудь не подрался. Это былъ какой то кулачный герой. Онъ никогда не плакалъ, никогда не жаловался на боль и никогда не имѣлъ синяковъ. А его били и въ голову, и въ спину, и кулаками, и ногами. Судя по тому, что онъ всегда лѣзъ на кулаки, мы рѣшили, что ему вообще не можетъ быть больно, хотя иногда избивали его поистинѣ жестоко, когда онъ схватывался съ кѣмъ нибудь посильнѣе. Но это не мѣшало ему иной разъ черезъ полчаса еще попробовать чьихъ нибудь другихъ кулаковъ. И вѣдь это не былъ какой нибудь циникъ, нахалъ; а просто—комикъ, даже добродушный, но—дитя кулачнаго царства... Конечно, онъ не дотянулъ и до второго класса.

Къ особенно интереснымъ у насъ относились драки какихъ нибудь тихонь, благонравныхъ, и еще болѣе - перваковъ. При неопытности такіе бойцы особенно задорны, и ихъ поединки чаще кончались кровопусканіемъ. А училищная мораль смотрѣла на эти драки, какъ на своего рода крещеніе, актъ высокой важности, и потомъ даже поднимался престижъ того, кто впервые расправлялъ кулаки и сумѣлъ „намазать". Но я помню свое чувство: мнѣ становилось немного стыдно за тѣхъ, кто выступалъ впервые въ публичныхъ дракахъ и мнѣ казалось это своего рода паденіемъ, но чувство это таилось гдѣ то тамъ, въ глубинѣ души, и я не отставалъ отъ другихъ и самъ всегда былъ зрителемъ публичныхъ дракъ.

Наконецъ, былъ еще особый видъ дракъ, когда выходилъ классъ на классъ. Чаше всего, какой нибудь силачъ, напримѣръ, третьекласникъ слишкомъ зазнается, не стѣсняясь начинаетъ задирать ни съ того, ни съ сего четверокласниковъ. Поднимаются ссоры, которыя быстро переходятъ во вражду класса къ классу. Масса мелочныхъ фактовъ оскорбленій, дѣйствительныхъ и кажущихся, наслаиваются одно на другое и становится трудно разобрать, кто правъ и кто виноватъ. Въ концѣ концовъ созрѣваетъ мысль взлупить такихъ то и такихъ то. Иногда дѣло обставляется по всѣмъ правиламъ международнаго права; объявляется перерывъ сношеній и грозное: „иду на вы". Толпа вооружается накладками, свинчатками, замками и гдѣ нибудь въ корридорѣ, классѣ или спальнѣ въ одинъ послѣобѣденный часъ разражается побоище. Кто бѣжитъ, тотъ побѣжденъ. Возстановляются попранныя права и нарушенный миръ, хотя битые долго еще скалять зубы и чешутъ кулаки на побѣдителей. Впрочемъ, надо оговориться, кулачная этика выработала въ подобныхъ международныхъ осложненіяхъ особыя—гуманныя правила: выступали на бой только силачи. Слабые отстранялись и не считалось зазорнымъ, если они не вступались за побиваемыхъ силачей одноклассниковъ.

Объ этихъ исторіяхъ, если онѣ бывали слишкомъ крупны и волновали все училище, иногда доходило и до начальства, но обычно тогда, когда конфликтъ уже разрѣшался болѣе или менѣе крупнымъ мордобитіемъ. Относительно же мелкихъ дракъ и темныхъ, начальство только гадало, т. е., оно отлично знало, что вся ученическая жизнь построена на кулачномъ правѣ, но должно быть ему все казалось, что это его не касается. Въ случаѣ же жалобы бійца наказывался: „за грубую драку", какъ выражались. Оффициально, ему убавляли баллъ по поведенію, выговаривали, ставили къ голодному столу. А жалобщикъ уже знаетъ, что ему не слѣдуетъ попадаться наказанному ,,на узенькой дорожкѣ".

Травить малышей, какихъ нибудь безотвѣтныхъ слабенькихъ молчальниковъ было тоже обычной ученической забавой. Травля начиналась безъ организаціи, безъ уговора, а какъ то сама собой. Одинъ, двое „пристанутъ" къ такому малышу, начинаютъ задирать, а толпа любопытныхъ, падкихъ до всякаго развлеченія, уже растетъ. Два-три задиристыхъ вопроса, слезливый, робкій отвѣтъ, громъ хохота и начинается издѣвательство съ циничными насмѣшками, щипками, отниманіемъ книгъ, сбрасываньемъ одѣяла, швыряньемъ подушекъ. Подъ конецъ это дѣлается зло отвратительно и кончается безпомощнымъ, конвульсивнымъ плачемъ обиженнаго или трусливымъ бѣгствомъ вонъ изъ корпуса съ жалобой до начальства подъ крики: „убью, живъ не будешь,—скажи только"!.. и увы,—съ жалобой, которая не доносится дальше холоднаго корридорчика надзирателя или дверей инспекторской квартиры... Тамъ мальчуганъ зябнетъ, дрожитъ, глотаетъ послѣднія слезы и черезъ 10—15 минутъ возвращается на свое мѣсто, гдѣ изъ подъ матраца вытащены доски или изъ парты выброшены книги невѣдомой рукой,—возвращается не пожаловавшись, потому что легче жить подъ постояннымъ издѣвательствомъ и пинками, чѣмъ подъ страхомъ таинственной „темной"…

---

Шумъ, бѣготня, „возня"—какъ у насъ говорили, была другой обычной нашей забавой. Возиться значило прежде всего бороться. Потомъ это были дѣтскія игры самыхъ разнообразныхъ сортовъ и видовъ. Возились въ классахъ въ перемены или въ спальняхъ. Я не знаю, гдѣ мы поднимали больше пыли:—въ классахъ ли, куда за день своими сапогами наносили цѣлые вороха грязи, или въ спальняхъ, гдѣ нельзя было чуть-чуть хлопнуть по одѣялу, чтобы не поднять цѣлые облака пыли. У насъ выметали полы метлами, безъ опилокъ, не всегда поливая водой, или поливая лишь для того, чтобы всю грязь оставить на мѣстѣ. И я помню, въ вечернюю перемѣну, когда, предполагается, комнаты провѣтриваются послѣ двухчасового сидѣнья учениковъ, поднимался отъ нашей бѣготни по корридору и классамъ такая невообразимая пыль, что я теперь, вспоминая, удивляюсь, какъ мы были въ состояніи дышать въ такой атмосферѣ и какую непосильную задачу задавали мы своимъ легкимъ. Нельзя сказать, чтобы форточки всегда оставались закрытыми; онѣ были и иногда отворялись; но какія форточки могли вытянуть эти пыльныя тучи, когда вокругъ лампъ образовывались блестящіе, пыльные круги, какъ вокругъ уличныхъ фонарей въ туманную, промозглую ночь.—Теперь я уже не удивляюсь, когда изъ нашего училища ученики пріѣзжаютъ домой зеленые, съ синяками и впадинами вокругъ глазъ, но невольно думаю: неужели эти десять лѣтъ для моей alma mater такъ таки и прошли безслѣдно!..

И мы возились въ этой атмосферѣ, возились часами—наваливались другъ на друга кучами, валялись въ пыли, грязи, обтирали всѣ стѣны, „выжимая масло", лазили подъ койками, партами, закидывались подушками, прыгали по партамъ, окнамъ, потомъ горячіе, потные тутъ же выскакивали на морозъ и дежурили гдѣ нибудь за дверью, поджидая какого нибудь ученика, чтобы напасть на него неожиданно. Особенно памятны мнѣ наши „шкварки"—плевки, которые мы пускали, догоняя другъ друга. Требовалось большое искусство, чтобы пустить шкварку какъ можно дальше. Получить плевокъ въ лицо не было чѣмъ нибудь необычньшъ; утрись и самъ постарайся не остаться въ долгу. А картинку, какъ ученикъ, сломя голову, носится по койкамъ, партамъ за другимъ, съ ремнемъ на плечѣ, носится цѣлый часъ, чтобы за что нибудь „отплатить", можно было видѣть въ любую минуту, стоило только заглянуть въ училище, когда ученики находятся внѣ надзора.

Возились, какъ видите, не всегда благородно и шутливо, но и не всегда невинно. Чаще всего возня начиналась на почвѣ маленькихъ оскорбленій и главнымъ образомъ изъ за прозвищъ, чтобы дать другъ другу за дразненье легкую потасовку. Это дразненье стоитъ нѣсколькихъ минутъ вниманья: оно играло въ нашей жизни тоже свою, очень видную, роль.

---

Прозвища имѣлъ каждый ученикъ. Иныхъ награждали сразу двумя-тремя; они мѣнялись иногда каждый мѣсяцъ. Группа учениковъ носила зоологическія прозвища: слонъ, оселъ, сусликъ, зебу, пырка, кобыла, чухна, гагара, сука; другимъ нарекались имена изъ иныхъ, самыхъ разнообразныхъ, областей: колдунъ, дѣтка, тезка, клюй, мафука, сынкуй, сметана, микадо, урликъ. Наконецъ, у третьихъ прозванія были неприличны и циничны. Иныя были такъ мѣтки, что прививались сразу, и я теперь многихъ помню только по прозвищамъ. Нѣкоторыя выражали собой цѣлую бездну презрѣнія, другие просто подмѣчали что нибудь комическое въ характерѣ, еще чаще въ фигурѣ, иныя были грязны и грубы, другія нѣжны и пожалуй почетны. Я помню, въ первомъ классѣ глубоко восторгался фигурой и поведеніемъ одного четверокласника. Его величали: „Саша мастакъ" и я втайнѣ мечталъ, что къ четвертому классу, когда у меня наростутъ на рукахъ мускулы, я самъ буду защитникомъ угнетенныхъ, и меня тоже будутъ величать какимъ нибудь почетнымъ именемъ. Случилось впрочемъ нѣчто иное: мускуловъ я не наростилъ и почетныхъ прозвищъ не получилъ.

Едвали не больше всего было прозвищъ женскими именами. Отъ нихъ не спасался ни одинъ ученикъ съ мало-мальски женственнымъ личикомъ и скромными манерами. Наташка, Машка, Вѣрка, монашенка, баба—эти имена носили мои товарищи. Кобыла, пырка, тезка, финка—тоже были имена женскія. Меня величали Анюткой чуть не съ перваго дня—"по брату", лишь только узнали, что у меня учился братъ подъ такимъ прозвищемъ. Это постоянное имя, сохранившееся на всѣ четыре года. Еще меня звали періодически,—сначала „просвирней", потому что ко мнѣ часто заѣзжала наша просвирня и ея визиты, женщины словоохотливойи сердечной, для учениковъ были очень интересны. Потомъ долгое время звали ,,попадьей", потому что ученику старшаго класса, котораго дразнили ,,попомъ" и „батькой", соблаговолилось мнѣ покровительствовать и звать меня своей „женой". Наконецъ, еще временами считался и величался просто „женой" сразу двухъ и трехъ учениковъ однокласниковъ, силачей и старичковъ.

Что прикрывалось этими нѣжными именами и пряталось за нѣжними отношеніями,—ясно само собой. Столько грубаго цинизма и грязи въ концѣ концовъ рождалось отсюда и дѣтская миловидность воистину являлась проклятьемъ, источникомъ нравственныхъ и физическихъ страданій для каждаго изъ насъ. Собственно говоря, какая нибудь Машка вовсе не была женой только одного старичка. Она была Машкой для всякаго, и всякій, чуть-чуть сильный, имѣлъ на нее извѣстныя, грязныя права. И даже не всегда надо было носить женское имя, чтобы оказываться иногда въ чьихъ нибудь грязныхъ объятьяхъ или защищаться отъ щекотливыхъ движеній и назойливыхъ поцѣлуевъ... Прибавьте къ этому, что иногда мальчуганъ еще и не понимаетъ истиннаго смысла этихъ манипуляцій и разнообразныхъ движеній..

Вообще, нашъ училищный недѣтскій развратъ отлился въ крайне своеобразныя формы, но о нихъ не совсѣмъ удобно выражаться даже въ спеціально училищныхъ терминахъ...

Не буду я говорить также и о спеціально дѣтскихъ болѣзняхъ, которыя нуждались бы въ кое-какомъ вниманіи со стороны начальства и въ которыхъ опять таки мы были предоставлены исключительно самимъ себѣ. Только—нѣсколько строкъ о томъ, что являлось слѣдствіемъ этихъ болѣзней. На почвѣ физіологическихъ аномалій среди насъ часто встрѣчались субъекты съ нарушеннымъ душевнымъ равновѣсіемъ. Я особенно хорошо помню одного ученика, который буквально впалъ въ умопомѣшательство. Онъ гибнулъ и физически, и духовно, ото всѣхъ бѣгалъ, прятался, былъ оборванъ, всегда не застегнутъ, грязенъ, не умывался, не ходилъ въ баню, весь пропитался какимъ то гадкимъ запахомъ, началъ мочиться подъ себя, и къ обидѣ учениковъ обнаружилъ безумную скупость: колбаса, лепешки, пироги —все у него портилось и въ рундукѣ и сундукѣ, заражало воздухъ,—но онъ никого не подпускалъ къ себѣ, кричалъ, плакалъ и бѣгалъ, и поверхъ всего—страшная религиозная манія: онъ, очевидно, всюду видѣлъ козни дьявола, постоянно шепталъ про себя какія то фразы, молитвы, заклятія, постоянно крестился, крестилъ вокругъ себя воздухъ, стѣны, углы, убѣгалъ на улицу, въ клозетъ и тамъ наединѣ отдавался своимъ безумнымъ мистеріямъ, а когда не было никого въ спальнѣ, обѣгалъ всѣ углы и тамъ все что то шепталъ, крестился, лѣвой рукой придерживая на груди раскрывавшуюся засаленную, рваную курточку. Болѣзнь тянулась долго. Послѣ каникулъ онъ выглядѣлъ свѣжѣе, людимее, но постепенно уходилъ все больше и больше въ свою безумную скорлупу, дичалъ, терялъ разсудокъ, попалъ въ число малоуспѣшныхъ, остался на второй годъ и, наконецъ, былъ изгнанъ—за малоуспѣшность. А въ первомъ классѣ это былъ даровитый мальчикъ, умный, развитой, какъ говорится,—подающій надежды. Я не могу описать всѣхъ тѣхъ издѣвательствъ, мытарствъ, какимъ подвергали этого ученика товарищи и не товарищи, сильные и слабые, невозможно исчислить, сколько онъ „съѣлъ сапоговъ" и за тухлыя лепешки, и за свое нелюдимство, сколько разъ онъ проваливался на своей койкѣ и днемъ и ночью и сколько онъ пролилъ слезъ и издалъ стоновъ за эти два года болѣзни. Онъ былъ въ явномъ помѣшательствѣ, а начальство и видѣло это, и не желало обращать вниманія, и лечило разстройство всего человѣка оставленіемъ на второй годъ и потомъ исключкой. И вѣдь оно не только знало, оно видѣло, какъ на ихъ глазахъ гибнула молодая душа и жизнь.

---

Еще нѣсколько словъ о нашихъ забавахъ и развлеченіяхъ. Уличныхъ игръ, кромѣ снѣжковъ зимой и лапты, бабокъ, да еще какой то нелѣпой, состоявшей въ забиваніи палочекъ въ землю и вытаскиваніи ихъ зубами,—лѣтомъ, не знали. Въ комнатахъ же играли въ перышки, иногда отдавая этой игрѣ все свободное время, изрѣдка въ жгуты и еще рѣже въ чехарду. Любители много вниманія удѣляли картамъ. Три листика и стуколка были особенно распространены. Играли, конечно, въ деньги. Но карточная игра жестоко преслѣдовалась. Однако, это не мѣшало ей процвѣтать, потому что слишкомъ не трудно было укрываться отъ надзора. При слабомъ мерцаніи вечерней лампочки гдѣ нибудь вдали на койкѣ долго послѣ ужина или передъ всенощной рѣжутся игроки и словить ихъ на мѣстѣ нѣтъ никакой возможности. Находились ученики, которые такъ усовершенствовались въ этой области, что не только были всегда при деньгахъ, но и домой ѣздили съ деньгами.

Наконецъ, очень любили игру въ „учителя". Кажется, не было ученика, который не отдалъ бы ей дань увлеченія. Сшивалась тетрадь, разлиневывалась на клѣтки, какъ въ классномъ журналѣ, писались фамиліи. Ученикъ изображалъ изъ себя учителя, садился на койку, вооружался перомъ и чернилами и начиналъ игру. Сначала идетъ одинъ урокъ, потомъ другой; ученикъ изображаетъ изъ себя сначала учителя греческаго языка, потомъ катехизиса, пѣнія, вызываетъ учениковъ, спрашиваетъ, во всемъ копируя учителя, подражая ему манерами, голосомъ, привычками. Въ журналъ сыпятся двойки, ставятся изгороди, ввертываются троешницы, воображаемые ученики получаютъ балбесовъ, остолоповъ, сажаются за голодный... Потомъ выступаетъ начальство съ выговорами, мысленными щелчками... Иногда всѣхъ воображаемыхъ учениковъ замѣняетъ какой нибудь одинъ реальный, который отвѣчаетъ сразу по всѣмъ предметамъ за всѣхъ учениковъ и вмѣстѣ съ пятерками и двойками въ чужія клѣтки иногда получаетъ и затрещину отъ не въ мѣру разъигравшагося учителя.—Въ этой игрѣ не обходится безъ лицепріятія. Обычно такой учитель въ журнальныхъ клѣткахъ даетъ свою оцѣнку успѣхамъ и поведенію учениковъ и по балламъ мы опредѣляли симпатіи и антипатіи товарища. Я помню, двое изъ учениковъ—большіе комики—до такой степени пристрастились къ этой игрѣ, что въ углу, гдѣ была койка „о. смотрителя", раздавались самые разнообразные классные возгласы, всѣхъ тембрахъ голоса, часто въ невозможной утрировкѣ. А "о. смотритель" такъ до окончанія курса и величался о. смотрителемъ.

---

Наѣзды родителей, знакомыхъ составляли въ нашей жизни тоже своего рода событія, и не потому только, что у ученика заводились послѣ этого лепешки.—Пріемной комнаты, конечно, никакой не было и гостей принимали во время уроковъ въ корридорѣ; въ другое время—на койкѣ въ спальняхъ. Посѣщенія интересовали сами по себѣ: интересно было поглядѣть на чужого человѣка, послушать рѣчей со стороны. Наѣзжающіе дѣлились на разряды. Одни, какіе нибудь деревенскіе псаломщики, не дошедшіе дальше второго-третьяго класса училища, съ чувствомъ уваженія глядѣли и на каменные корпуса, и на толпы учениковъ, особенно четверокласниковъ. Они считали за честь для себя сойтись на близкую ногу съ товарищами сына, а ученики, сознававшіе свое ученое достоинство, считали своимъ долгомъ поважничать предъ такими гостями. У насъ они иногда ночевывали или проводили вечера вмѣстѣ съ учениками, и вотъ тогда начинались безконечные разговоры объ училищѣ, ученикахъ, ученическихъ продѣлкахъ и подвигахъ, воспоминанія добраго стараго времени и торжественное раскуриваніе папиросъ. На другихъ пріѣзжихъ, лицъ болѣе важныхъ, священниковъ, свѣтскихъ только собирались глядѣть. Эти держались солиднѣй, дѣловито и позволяли себѣ только изрѣдка перекидываться съ учениками двумя-тремя словечками. Но когда пріѣзжали женщины, въ особенности, сестры, дѣвушки—взбудораживалось все училище, всѣ бѣжали смотрѣть „сестру такого то"... Подглядываніе въ дверь, шнырянье мимо гостей не прекращалось, пока они не уѣзжали. А послѣ ученику долго надо отшучиваться отъ назойливыхъ, циничныхъ шутокъ по адресу приезжавшихъ гостей. Вспоминая теперь прошлое, я думаю, что не для одного меня визиты дорогихъ гостей отравлялись пошлостью и вмѣсто чистой незамутненной радости, приносили, какъ и лепешки, очень чувствительную боль.

Но мы не знали дня интереснѣе того, когда пріѣзжалъ къ двумъ братьямъ ихъ отецъ, дьяконъ. Обыкновенно у насъ кричатъ безлично: „къ такому то пріѣхали"! но когда пріѣзжали къ Головлевымъ, всюду объявлялось точно: „къ Головлямъ отецъ пріѣхалъ"! и всѣ уже знали, что готовится спектакль въ бурсацкомъ стилѣ.

Головли учились плоховато и, конечно, баловали какъ слѣдуетъ. Это и вызывало всякій разъ бурю въ душѣ отца, выпивавшаго по случаю пріѣзда лишнее. Сначала свиданіе текло мирно: показывались сапоги безъ подметокъ, штаны, обратившіеся въ одну сплошную прорѣху, и слышалась какая то бесѣда. Но четверть часа, полчаса - и спектакль начинался. Поднималась ругань, попреки, обращенія къ намъ, толпящимся кругомъ ученикамъ. Головли стояли или сидѣли опустивъ голову и безмолвно внимая строгимъ родительскимъ внушеніямъ. Лицо родителя, между тѣмъ наливалось кровью, глаза принимали зловѣщій блескъ и скоро отъ словъ онъ переходилъ къ дѣлу. Одна за другой сыпались затрещины, щипки за волосы, хлестанье голенищами, шлепанье штанами то по одному, то по другому. Ребята надувались, пыхтѣли, пятились, не пытаясь защищаться. А отецъ все разъярялся и, наконецъ, доходилъ „до сапоговъ". Тогда Головли обращались въ бѣгство, а отецъ, какъ будто насладившись и опомнившись,—затихалъ и спектаклъ кончался.

---

Кажется, ничто такъ не отражаетъ на себѣ направленія духовной жизни, запросовъ и идеаловъ общества, какъ пѣсня.

И въ этомъ отношеніи на насъ не было никакого вліянія со стороны. Пѣсенный міръ у насъ былъ свой, самобытный.

Конечно, больше всего пѣли церковное, потому что оно было наиболѣе знакомо. Но когда составлялось что нибудь въ родѣ любительскаго хора, то церковное никогда не удавалось; сейчасъ же начинался безобразный крикъ, неистовство басовъ и хоръ распадался на группы, изъ которыхъ каждая оретъ что нибудь свое, стараясь перекричать другую. Первокласники любили тянуть грустныя мелодіи изъ уроковъ пѣнію; онѣ и до сихъ поръ не изгладились у меня изъ памяти: утъ, утъ, ре, ми, ми, фа, ми, ми, ре, утъ; ре, ре, ми, фа, фа, ми, ре, ре, утъ, ре, ми, фа; ми, ми, ре, ми, фа, соль, ми, ми, фа, ре, ре, ми, утъ, утъ...

Изъ пѣсенъ общихъ, пользовавшихся наибольшимъ вниманіемъ, была: „по синимъ волнамъ океана"...,—ее любили, кажется исключительно за тягучую, тоскливую мелодію,—и двѣ арестантскихъ пѣсни. Одну изъ нихъ, за исключеніемъ перваго стиха, очень ужъ нескладнаго, помню всю, отъ начала до конца:

...Стоятъ два ангела съ мечемъ;
А я, мальчикъ, по заградью
И пошелъ домой чесать.
Бѣгу я день, бѣгу недѣлю,
Вижу край родной страны.
Вотъ теперь меня поймаютъ,
Въ Сибирь—каторгу сошлютъ.
Прощай отецъ, прощай родные,
Прощай милая моя...
Ни ружья, ни острой сабли,
Ничего мнѣ не дадутъ;
А дадутъ стальну лопату,
Руки къ тачкѣ прикуютъ.
И работай, какъ проклятый,
До двѣнадцати часовъ.
А двѣнадцатый часъ пробилъ,—
Арестанту жрать несутъ;
Чашку щей, два фунта хлѣба
За рѣшетку подаютъ.
Какъ взглянулъ я въ эту чашку,
Тамъ до сотни червяковъ.
Ложку бросилъ, самъ заплакал
ь И сталъ хлѣбъ сухой жевать.
Арестантъ, вѣдь, не собака,—
Онъ такой же человѣкъ;
Небольшой проступокъ сдѣлалъ,
Они рады уморить!..

Откуда залетѣла къ намъ эта пѣсня, не знаю, но ее пѣли дружнымъ хоромъ и допѣвали до конца.

Еще одну пѣсню могу привести тоже почти цѣликомъ, но это будетъ жанръ совершенно другого рода.

На Кукуевской, Московской,
На Ивановской, Петровской,
На лѣвой рукѣ...
Тамъ живетъ моя милая,
Душа—свѣтикъ дорогая,
Хороша собой.
Да съ чего же намъ начать
Красоту ее писать—
Дай, начну съ волосъ.
Рыжи волосы свалялись,
Щеки въ сажѣ обмарались,—
Вымыться нельзя...
Ей нельзя, она не хочетъ,
А сидитъ въ углу хохочетъ:
Хи! ха! ха! ха! ха!
Лобъ у ней такой прекрасный,
Весь въ угряхъ и съ шишкой красной—
Заносной башмакъ!..
Губы толсты, носъ большой
И сопля течетъ вожжей
У милой моей!
Разъ меня поцѣловала,
Меня три дня кряду рвало,
Недѣлю не ѣлъ.
На носу еще прибавка —
Въ три аршина бородавка
Тянется до ногъ.
Акулина Ермолавна
Собиралася недавно
Въ Питеръ-городокъ.
Всѣ пожитки собирала,
Всѣ лохмотья собирала
Себѣ на салопъ.
Салопъ бархатный, атласный,
Воротникъ суконный красный —
Солдатска шинель...

Дальше слѣдовали прибаутки-частушки, съ содержаніемъ самымъ разнообразнымъ и летучимъ. Наконецъ, чтобы вполнѣ очертить весь кругъ художественныхъ образовъ, которые должны были удовлетворять наши эстетическіе запросы и воспитывать художественный вкусъ, я привелъ бы еще одну, двѣ пѣсни, но никакая цензура не можетъ ихъ пропустить.

Иногда залетали къ намъ и культурныя пѣсни, но онѣ какъ то слабо прививались, вѣроятно, потому, что не отвѣчали ни развитию, ни вкусамъ массы учениковъ.

Музыкальныхъ инструментовъ мы не знали никакихъ. Только иногда заводилась какая нибудь „тальянка". Но взгляды инспекціи на этотъ предметъ не были устойчивы: то гармоника запрещалась, то на эту музыку не обращалось никакого вниманія.

---

Весь разнообразный, многоголосый ученическій гулъ постоянно пронизывался одной, уже недѣтской струей,—матершиной. Ругались отборно, виртуозно, съ аппетитомъ и вкусомъ. Можно дивиться, какъ въ этой средѣ всѣ не подчинялись общему тону. Но было много такихъ, которые совершенно не ругались и были идеальными скромницами. Я думаю, здѣсь сыграла свою роль эта крайность въ грубости. Для меня лично училищный тонъ былъ такъ невообразимо новъ и при своей новости дикъ, что у меня такъ и засѣло въ душѣ глубочайшее отвращеніе къ этой грязи, такое отвращніе, которое сразу же гарантировало меня отъ заразы по крайней мѣрѣ словеснымъ развратомъ. Навѣрно, тоже было и съ другими.

Хочется привести здѣсь одинъ маленькій эпизодъ. Дома, летомъ, пришла какъ то изъ деревни старушка „бабушка Авдотья". Посадили ее чай пить и за чаемъ она начала разсказывать о всевозможныхъ деревенскихъ страхахъ,—шуткахъ и навожденіяхъ „его". Я разсказалъ къ случаю о томъ, какъ „онъ" и у насъ шутитъ. Мы вѣрили, что если войти въ спальню вечеромъ, во время занятій, или просто послушать у двери, то обязательно что нибудь услышишь. И многіе, дѣйствительно, слыхали—то гдѣ нибудь въ углу нечистая сила коровой мычитъ, то пѣтухомъ кукарекаетъ, то лаетъ, то блеетъ. Тутъ былъ частью самогипнозъ, частью обманъ, но мы всѣ (за исключеніемъ немногихъ обманщиковъ) вѣрили, что въ нашихъ спальняхъ, классахъ, чердакахъ живутъ черти и въ нашемъ отсутствіи, по вечерамъ, играютъ. На мои разсказы бабушка возразила: „и, что ты, родима моя, врутъ это!.. Съ чего у васъ нечисти завестись, чай не охальники какіе, ни матернымъ, ни чернымъ словомъ не ругаются... Это, вотъ, въ нашемъ быту"... Я промолчалъ, потому что стыдно было разубѣждать и говорить правду, хотя и не могъ согласиться, что эта „нечисть" заводится отъ матернаго слова. Но еслибы слѣдствіе дѣйствительно отвѣчало причинѣ, то черти, зародившіеся въ нашей училищной грязи, училище обратили бы прямо въ адъ.

---

Такъ воспитывались будущіе семинаристы—въ этомъ загонѣ, который почему то назывался училищемъ.

Теперь немного вниманія къ тому, какъ въ этомъ загонѣ питались.

Казенная ѣда распредѣлялась по времени такимъ образомъ. Утромъ въ 7 часовъ молитва и чай. Къ чаю порцiя чернаго хлѣба (чай—свой). Въ часъ съ половиной—обѣдъ. Потомъ чай съ порцiей чернаго же хлѣба и ужинъ въ 8 часовъ.

Вотъ эти то „порціи" и именно утреннія мнѣ особенно памятны. На ученическомъ языкѣ онѣ звались „порчами". Представьте себѣ тоненькій-тоненькій ломтикъ чернаго хлѣба, который надо съѣсть за чаемъ, и потомъ говѣть до второго часа. Голодные волченята, мы жадно ѣли и эти тощенькія черныя порціи. Только, увы,—больше одной не давалось. А съ какой завистью мы глядѣли во время молитвы на столъ четверокласниковъ, гдѣ всегда были разложены „горбушки". Поджареныя, промасленыя,—онѣ втрое толще и питательнѣй нашихъ убогенькихъ порцій. Однако, и ученикамъ остальныхъ классовъ иногда случалось полакомиться горбушкой.—У насъ были заведены дежурства изъ учениковъ четвертаго класса. Дежурный обязанъ былъ будить всѣхъ учениковъ къ молитвѣ (обходя по утрамъ спальни, онъ кричалъ: "эй, вставайте"!.. а уходя, иногда получалъ вдогонку „сапогъ", посланный какимъ нибудь непріятелемъ) и раскладывать въ столовой порціи, гдѣ и происходила молитва. Обычно горбушекъ оказывалось на 4—5 больше числа четверокласниковъ. И вотъ эти то лишнія горбушки дежурный имѣлъ право положить, кому хочетъ. Конечно, онъ захочетъ положить ихъ тому, съ кѣмъ дружитъ, а дружитъ или съ землякомъ, или съ тѣмъ, кто его кормитъ лепешками. Среди учениковъ иногда попадались такіе, которымъ положительно везло на горбушки. Того задобритъ, этого прикормитъ, смотришь,—нынче горбушка, завтра тоже, хоть сухонькая и тощенькая, а все-таки горбушка, не чета простой „порчѣ". Пріятно было получить горбушку уже потому, что этимъ въ нѣкоторомъ родѣ поднималось достоинство ученика въ глазахъ товарищей. А это не совсѣмъ пустякъ. Поэтому, получить право на горбушку старался каждый и иногда за двѣ-три недѣли до дежурства какого нибудь ученика всѣ горбушки уже были обѣщаны. Можно было купить это право, оно стоило два-три куска сахару (пиленаго), да продавалось то оно не всякому, а только тѣмъ, кто стоялъ къ дежурному поближе. И вотъ, задолго узнавалось, кто когда будетъ дежурный, задолго напоминаешь бывало, что бы не забылъ положить горбушку, а когда приходилъ дежурный будить то всегда раздавались наряду съ увѣренными голосами: „незабудь положить-то"! и безнадежныя вскрикиванья: „ей, положь горбушечку"!.. Но она клалась, конечно, только избранникамъ, а прочіе довольствовались „порчей". Для вкуса покрѣпче подсаливали или посыпали сахаромъ.

Иногда порціи въ сухую слишкомъ надоѣдали. Тогда пробирались на кухню, къ плитѣ,—жарить. Подгорѣлый хлѣбъ, да еще горячій, это —почти горбушка. Впрочемъ, утреннія порціи поджаривать было некогда. Это дѣлалось съ вечерней. Да и то, къ сожалѣнію, удавалось не всегда. Съ служителями кухни у насъ была вѣчная война: то одинъ ученикъ запуститъ руку въ снѣтки, то другой стянетъ горсть кислой капусты и, конечно, столкновеніе и не одна словесная перебранка. Поваръ, хлѣбникъ и простые служителя бивали, случалось, и ухватами, пускали полѣньями въ кого нибудь изъ голодной своры, а чаше всего запирали двери и никакіе удары и толканія не вели ни къ чему. 3а то кашей, когда она оставалась, почему то позволялось пользоваться невозбранно (прочіе остатки, за исключеніемъ части, назначавшейся смотрительской коровѣ, шли неизвѣстно куда); ее набирали въ карманы, притаскивали въ классы и ѣли.

Проглотивъ порцію, садились за парту, чтобы явиться на обѣдъ во второмъ часу. Можете же себѣ представить, какое урчанье начиналось въ желудкѣ уже на третьемъ урокѣ (всѣхъ четыре). Я теперь самъ дивлюсь своему тогдашнему голодному аппетиту, но помню, когда по утрамъ приходилъ въ училище „косой" съ булками и можно было на свои деньги купить у него какой нибудь ѣды, я, съѣвъ одинъ пятачковый бѣлый хлѣбъ, до такой степени раздразнивалъ свой аппетитъ, что не въ состояніи былъ утерпѣть,—покупалъ еще хлѣбъ, съѣдалъ его и все-таки не чувствовалъ полнаго насыщенія. Конечно, черезъ полчаса чувствовалась тяжесть на желудкѣ, самая мысль о ѣдѣ дѣлалась противной, но подрядъ могъ бы легко съѣсть и три хлѣба.

Впрочемъ, чтобы самому съѣсть все купленое, надо было куда нибудь прятаться. Такъ и дѣлали—прятались, и ѣли изъ кармана, гдѣ нибудь въ углу корридора, у клозета, за воротами. Только тѣ, кто умѣлъ въ подобныхъ случаяхъ „отшивать" пристававшихъ товарищей, ѣли не прячась, въ то время какъ другіе провожали глазами кусокъ за кускомъ, безнадежно пощелкивая голодными зубами.

Понятно, булочникъ не всегда досчитывался пятачковъ, когда подводилъ итоги дня. Но ему приходилось переживать и нѣчто болѣе непріятное, когда внезапно чья нибудь нога вдругъ ударяла по лотку и все добро разсыпалось на землю. Сейчасъ же набрасывалась толпа и многіе пряники и калачи нечаянно попадали въ карманы или прятались за пазухой. "Косой" ругался, усовѣщевалъ, но не жаловался. Видимо, въ обшемъ, отъ этихъ покушеній его дѣла страдали не такъ сушественно.

Систематическія голодовки не проходили безслѣдно для организма. У меня, помню, къ концу уроковъ не только подводило въ животѣ, но и начинала болѣть голова. Послѣ обѣда боль быстро проходила^*. Желудки наши тоже портились порядочно, и не тѣмъ только, что желудку слишкомъ часто и слишкомъ подолгу приходилось пустовать. Можетъ быть, болѣе трудную задачу задавали мы ему своимъ обѣдомъ. Я не могу говорить о доброкачественности пищи. Мясо съ отливомъ всѣхъ цвѣтовъ радуги обычно не только въ училищѣ, но и въ семинаріи. Черви въ супѣ вмѣсто грибовъ и вмѣстѣ съ картошкой тоже вещь слишкомъ обычная. Но намъ некогда было разбирать, какое мясо и много ли червей. Развѣ только каша съ керосиномъ не поддавалась нашему аппетиту. Мы, какъ волки, набрасывались на обѣдъ, не ѣли, а жрали все, что было на столѣ, запивая квасомъ изъ неимовѣрной величины оловянныхъ жбановъ, а желудокъ какъ то ухитрялся справляться со всей этой массой недоваренной, непрожованной пищи, которую мы поглощали. И думается, когда мы потомъ въ семинаріи, страдая несвареніемъ и катарромъ (обычныя болѣзни у семинаристовъ, живущихъ въ общежитіи), жаловались только на семинарскій столъ, да хапанье эконома, мы были не совсѣмъ справедливы.

А какъ мы ѣли, это—курьезно. Столъ—обычный училищный: щи и каша (въ будни), супъ и картошка съ мясомъ (въ праздникъ). Мясо давалось рубленымъ въ мискахъ съ горячимъ (миски, тарелки—все оловянное, неимовѣрно тяжелое, работы еще допотопной). Читалась молитва и моментально поднимался звонъ по всей столовой—бросались ловить въ мискахъ мясо (въ свои тарелки). Иногда не удавалось выловить ни одного кусочка, а вмѣсто мяса попадали только „шкварки", а шкварокъ мы не ѣли; это куски какого то противнаго сала, которое бросалось въ щи „для навара". Благоустроенныя ,,миски", признававшія за каждымъ равное право на содержимое блюда, вылавливали мясо по командѣ. Каши не подбавлялось. Ее ѣли изъ общей миски и глотали, буквально, не жевавши, а то "объѣдятъ".

Въ праздники подавалась иногда солонина (конечно, рубленая). А вилокъ не было. И мы ѣли руками.

Въ праздникъ же, къ чаю, вмѣсто вечерней порціи, давались булки изъ пшеничной муки. Онѣ цѣнились у насъ на вѣсъ золота и, бывало, за цѣлый часъ начинали толпиться въ темномъ корридорчикѣ передъ запертыми дверями въ столовую, чтобы вбѣжать, когда пробьетъ звонокъ, поскорѣе и перемѣнить у какого нибудь сосѣда булку: тому поменьше, себѣ побольше. И горе отстающему—у него всегда оказывалась самая миніатюрная булочка. Мѣняла же, пойманный на мѣстѣ, подчинялся необходимости и довольствовался своей булкой, если у него не хватало нахальства сказать: „приходилъ бы раньше, твоя была бы!.." Лѣтомъ же, когда открывались окна, прыгали въ столовую черезъ окна, чтобы какъ нибудь обмѣнить себѣ булку, и потомъ дежурили у окна, какъ бы кто другой не сдѣлалъ обмѣна, и ругались, когда права собственности попирались на глазахъ собственника. За то всѣ завидовали праздничному дежурному: онъ пользовался булками тѣхъ, кто на праздникъ выбывалъ изъ училища.

Въ столовой стоялъ еще столъ, никогда не накрывавшійся, лишній; это—голодный. Около него всегда стояли нѣсколько человѣкъ, жадно поглядывая на сидѣвшихъ. А для тѣхъ изъ нихъ, у кого поувѣсистѣй кулаки, мы удѣляли изъ своихъ порцій кашу: ее ссыпали въ картузъ и послѣ обѣда кормили голодаюшаго.

Можетъ быть, на училище отпускалось слишкомъ мало суммъ и поэтому не могли кормить насъ лучше. Но что и отпускавшееся шло не все по назначенію, это для насъ было ясно. По крайней мѣрѣ про „тухлаго" мы всѣ знали, что онъ воруетъ. Тухлый (отъ него исходилъ какой то кислый запахъ) это—старикъ, служитель,—что то въ родѣ эконома,—завѣдывавшій провизіей и керосиномъ. Этотъ старикъ вообще былъ доброй души и къ нему можно было ходить по знакомству изрѣдка смазывать свою порцію постнымъ масломъ. Но когда ему не въ мѣру досаждали, напр., тѣмъ же попрошайствомъ, и ученики начинали его дразнить: „тухлый, хранчусъ (фрінцузъ) тухлый!".., онъ гонялся за нами съ метлой по училищному корридору и хлесталъ своей грязной керосинной тряпкой... Его безраздѣльное хозяйничанье продолжалось издавна, со временъ незапамятныхъ и конецъ ему положилъ тотъ самый надзиратель, который улучшилъ нашъ столъ. Онъ началъ самъ принимать и отпускать провизію, присматривать за кухней; щи стали при немъ вкуснѣе и булки замѣнились пирогами.

---

Въ этой главкѣ позвольте быть реалистомъ больше, чѣмъ позволяетъ обычная литературная чистоплотность. Этого требуетъ самое существо дѣла.

Сначала зайдемте вмѣстѣ въ училищный ватеръ-клозетъ, по нашему,—сортиръ. Въ старомъ корпусѣ,—спальняхъ и классахъ,—надо сначала пройти черезъ холодный корридорчикъ, а въ новомъ—спуститься по лѣсенкѣ черезъ открытый люкъ въ нижній этажъ, гдѣ стоитъ умывальня; оттуда двѣ двери (рядомъ) ведутъ въ сортиръ. Постороннему человѣку при входѣ лучше заткнуть носъ и, пожалуй, закрыть глаза... Это - маленькая конурка, даже не всегда съ желобками для испражнений. Мочились прямо на полъ. Стѣны смазывались дегтемъ,—но, должно быть, не больше 2—3 разъ въ годъ. Теперь представьте себѣ, какой стоялъ здѣсь удручающій запахъ. Воздухъ былъ до такой степени пропитанъ зловоніемъ, что даже у насъ, учениковъ, саднило въ горлѣ, ѣло глаза, спирало дыханье и никогда не было охоты застаиваться дольше необходимаго, хотя извѣстно, что для учениковъ всякихъ училишъ любимый сборный пунктъ и своего рода клубъ—это ватеръ-клозетъ. Я иногда имѣлъ храбрость всматриваться въ полъ сортира, и находилъ, что эта слизистая жижа кишмя кишѣла бѣлыми отвратительными червями. Спасибо табакурамъ, они хоть чуть-чуть дезинфецировали эту нестерпимую атмосферу.

Зимой въ сортирахъ было лучше, воздухъ чище. За то на полу намерзало на четверть; тогда приходили служителя и ломомъ сбивали ледъ,

Теперь подумайте, насколько чистъ былъ воздухъ въ нашихъ спальняхъ новаго корпуса, и въ особенности той изъ нихъ, въ которой открытый люкъ велъ въ сортирный этажъ. Моя койка приходилась какъ разъ противъ люка и я цѣлый годъ засыпалъ подъ хлопанье сортирныхъ дверей, а проснувшись ночыо, слушалъ, какъ булькали капли воды въ умывальной.

Впрочемъ, блага комфорта въ обоихъ корпусахъ распредѣлялись довольно равномѣрно. Если въ новомъ клозетъ портилъ комнатный воздухъ и замѣной этого неудобства являлась сравнительно теплая умывальня, то въ старомъ, при отдаленности клозетовъ отъ спаленъ, была холодная умывальня. Зимой тамъ всегда замерзала вода (ее носили въ резервуаръ ушатами) и мы въ своихъ курточкахъ, съ засученными рукавами, толпились на морозѣ, дожидаясь, пока служитель принесетъ ведро кипятку—оттаивать въ умывальнѣ воду.

Въ учебное время полы никогда не мылись, развѣ только къ пріѣзду архіерея. Къ сожалѣнію, архіерейскіе визиты были слишкомъ рѣдки—не больше раза въ два года. Я помню только одно поломытье, послѣ какой то эпидеміи.

Прибавьте къ этому, что баня для учениковъ была черезъ пятнадцать дней, бѣлье простирывалось какъ нельзя хуже, и вы поймете, что не водиться чесотки въ этихъ условіяхъ было нельзя. Я каждый годъ болѣлъ чесоткой. И всѣ другіе, похудосочнѣй, страдали тѣмъ же. Я живо помню этотъ нестерпимый зудъ въ кожѣ на груди и то наслажденіе, которое давала баня, когда, бывало, мыльной горячей мочалкой до крови раздираешь чесоточныя болячки. Дней пять послѣ бани чувствуешь ослабленіе зуда, а дальше—зудъ усиливается все больше и больше. На Рождествѣ, Пасхѣ вылечишься совсѣмъ, а какъ пробылъ въ училищѣ двѣ-три недѣли, опять начиналась чесотка. Мази, понятно, тутъ плохо помогали, хотя нашъ фельдшеръ на нее не скупился.

Но я не знаю, что было противнѣе ощущать,—то ли, что тебя изъѣдаетъ чесоточный зудень, или, что тебя ѣдятъ вши. А онѣ изъѣдали насъ безпощадно дни и ночи. Когда я пріѣзжалъ домой, то едва успѣвалъ обогрѣться, какъ меня заставляли мѣнять бѣлье и отдавалось въ немедленную стирку даже все чистое, но привезенное изъ училища. И это было необходимо, потому что училищная стирка не убивала даже личинокъ.

Обиліе насѣкомыхъ создавало въ училищныхъ стѣнахъ своеобразный идиллическій жанръ. Въ самомъ дѣлѣ, гдѣ еще, кромѣ духовнаго училища, можно видѣть такую картинку. Въ большой комнатѣ съ 20—30 койками подъ маленькой коптящей лампочкой собирается кучка мальчугановъ, босикомъ, въ нижнемъ бѣльѣ. Всѣ тянутся ближе къ лампѣ, къ свѣту и начинается работа—избіеніе насѣкомыхъ. Одинъ копошится въ складкахъ грязнаго ворота, другой атакуетъ врага въ кальсонахъ, третій скинулъ рубашонку и изслѣдуетъ въ ней всѣ шевочки и складочки... Коварный врагъ потрескиваетъ подъ ногтями, а побѣдители весело хохочутъ, изощряются въ остроуміи и считаютъ, у кого больше...

---

Медленно—тягуче тянулись одинъ за другимъ сѣрые, однообразные училищные дни. Притуплялись чувства, грубѣла душа и только одна свѣтлая звѣздочка горѣла на горизонтѣ, это—день роспуска.

Роспускъ... Милое слово. Какъ пріятно звучало оно для слуха, какія чудныя настроенія пробуждало въ душѣ. Задолго-задолго начинаешь мечтать и страстно желать этого счастливаго дня, когда, наконецъ, увезутъ тебя изъ постылой тюрьмы. И все училище охватываетъ какое-то необычайное оживленіе. Закоренѣлыхъ кулачниковъ, старичковъ, чуть не заслужившихъ пенсію въ званіи ученика духовнаго училища,—и тѣхъ тянетъ домой, вонъ изъ этихъ хмурыхъ, холодныхъ стѣнъ.

Каждый день дѣлаются самыя подробныя вычисленія, сколько часовъ, минутъ, секундъ осталось до того часа, когда раздадутъ билеты. Наконецъ,—наступаетъ „точка". Утромъ учениковъ будятъ уже не обычные скучные возгласы: „вставайте, вставайте!" а оглушительные крики: „точка! точка!.." А на классныхъ доскахъ всюду съ утра до ночи красуются гигантскія точки, разрисованныя сакой искусной рукой. Назавтра разбудитъ учениковъ уже „еръ точка" (ъ.) и ъ. будетъ красоваться на доскѣ. Такъ до дня роспуска будетъ прибывать на доскѣ по буквѣ (съ конца), пока, наконецъ, „оспускъ—ома", не смѣнится послѣднимъ: „роспускъ—дома!"...

А въ этотъ день мы отдавались прямо какому-то безумію. Съ вечера невозможно было заснуть, —даже и въ томъ случаѣ, если не ждешь темной. Пріѣхали къ одному, пріѣхали къ другому—это все равно, какъ голодную собаку подразнить костью: она долго не успокоится и будетъ ластиться и тявкать. Такъ и мы,—не могли спать спокойно въ эту ночь. А чуть заснувъ къ полночи, мы всѣ,—и первокласники и четверокласники,—вскакивали, когда еще не было двухъ часовъ. Это называлось—„заворачивать тюфяки". Вскакивали, наскоро одѣвались тотчасъ же подъ крики: „роспускъ! роспускъ!.." заворачивали тюфяки, т. е. складывали на койкѣ матрацы, подушки, одѣяла или связывали все въ одинъ узелъ (въ одѣяло). Это было священнодѣйствіе, которое означало, что наступаетъ роспускъ, торжественный часъ, когда пропадала всякая сонливость, не смотря на глубокую полночь.

Но убить время до молитвы съ двухъ часовъ,—задача, о которой стоило подумать. Однако, объ этомъ не безпокоились и поднимались всѣ, а поднявшись, старались провести такъ эти часы, чтобы получилось, дѣйствительно, что нибудь необычное. И вотъ, начинали всѣ курить. Даже тотъ, кто ненавидѣлъ табакъ, выпрашивалъ теперь папироску у табакура и просилъ оставить „на разокъ—затянуться". Но больше всего и охотнѣе всего мы, некурилыцики, курили чай. Навертывали изъ бумаги цигарки, накладывали чая и курили. Затягивались, кашляли, но курили. Изъ рундуковъ вытаскивали оставшійся сахаръ (а иногда нарочно приберегали его для роспуска) и начинали грызть кусокъ за кускомъ. Другие въ эту ночь пили водку. Потомъ бѣгали, пѣли, вѣрнѣе, орали пѣсни, гуляли съ чайными папиросами по морозному воздуху, толпами ходили изъ угла въ уголъ, отъ кучки къ кучкѣ, пока, наконецъ, не надоѣдала эта безтолковая сутолка. Тогда покорно ждали молитвы, разсвѣта, иногда прикурнувъ гдѣ нибудь на доскахъ, привалившись къ сложенному матрацу.

Оффиціальный день проходилъ въ томъ же радостномъ возбужденіи, а минуты, когда, наконецъ, получишь билетъ, были минутами невыразимаго счастья (если не омрачались плохими отмѣтками). И всетаки стремишься скорѣе вонъ изъ этихъ желтыхъ тюремныхъ стѣнъ, отъ этой шумящей, теперь такъ радостію озабоченной, толпы... Скорѣе домой, домой, въ деревню, въ благословенный, милый родной уголокъ, гдѣ течетъ такая мирная, такая хорошая, свѣтлая жизнь...

Увы, не всѣмъ въ радостномъ возбужденіи приходилось проводить и этотъ единственный свѣтлый день школьной жизни. День веселья,—онъ былъ и днемъ слезъ. Уже давно начинаютъ грозить силачи тому и другому: „жди роспуска!.." „помни роспускъ!.." И начинаетъ холодкомъ вѣять отъ этихъ желанныхъ часовъ; ждешь ихъ, а въ сердце забирается томящая жуть: какъ-то пройдетъ этотъ роковой день?! Сводить кулачные счеты на роспускѣ это нашъ исконный обычай и хранили нерушимо. Если тебѣ грозятъ роспускомъ, если знаешь, что кто нибудь хочетъ съ тобой „расправиться", съ оглядкой въ эти послѣдніе дни. Тутъ тебѣ сдѣлаютъ темную даже не въ спальнѣ, а накроютъ пальтомъ, когда бежишь изъ столовой, и „взлупятъ".

Въ спальняхъ же въ канунъ роспуска устраивались настоящiя избіенія. Жертва безмолвно сидитъ на своей койкѣ или копается въ рундукѣ, боясь раздѣваться: въ одежѣ все-таки не такъ больно. Вдругъ, вѣстникъ злобы—сапогъ... Все затихаетъ. Что-то похожее на жалобу чуть шепчетъ дрожащая жертва. Но моментально невѣдомой рукой гасится лампа и дальше, среди сдавленныхъ воплей, вершится расправа: слышатся глухіе удары, шумъ безсильной борьбы, вскрикиванья и одинокіе возгласы со стороны: „дай отъ меня..!" „Надбавь еще!.." Потомъ все затихаетъ и кто билъ—неизвѣстно (всѣ знаютъ, но всѣ дѣлаютъ видъ, что никто ничего не знаетъ). Раздается въ тишинѣ ругань (для формы) по адресу гасильщика, кто нибудь чиркаетъ спичку, чтобъ зажечь лампу, а избитый, въ слезахъ, спѣшитъ раздѣться и лечь—подъ косыми и злорадными, и сочувствующими взглядами притворно равнодушныхъ товарищей. Черезъ десять минутъ все шумить по обычному, какъ будто ничего не было, а у койки побитаго, нагнувшись, сидитъ какой-нибудь одинокій другъ и шепчетъ безплодныя утѣшенія... Иногда „лупятъ" двоихъ, троихъ; иногда кто-нибудь одинъ тиранитъ, какъ хочетъ, свою жертву,—при всеобщемъ молчаньи или одобреньи, издѣвкахъ другихъ.

Но что было лучше,—быть ли избитымъ и потомъ стыдиться глядѣть въ глаза всѣмъ, хотя и чувствовать себя спокойнымъ за свою шкуру, или все время ждать бани, оглядываться и трепетать,—не знаю. Но ждать избіенія даже и тогда, когда уже выдаются билеты (а послѣ выдачи у насъ считалось бить позволительнымъ и безнаказанно), выносить послѣдній узелочекъ изъ корпуса съ трусливой оглядкой, какъ бы изъ-за угла на прощаньи на тебя не набросились съ кулаками—это отвратительное тиранство души и его приходилось испытывать даже самимъ силачамъ, когда и имъ угрожалъ жестокій судъ озлобленнаго товарищества. Но за то, какъ отлегнетъ отъ сердца, какъ блаженно чувствуешь себя, когда, наконецъ, останется позади этотъ проклятый домъ съ его отравой и ядомъ, когда, наконецъ, выберешься за городъ, гдѣ ужъ не встрѣтишься больше ни съ одной училищной душой, а впереди тебя ждетъ атмосоера любви и тепла, о которой такъ жадно и такъ напрасно мечталось подъ зелеными крышами...

---

Въ заключеніе разскажу объ одномъ изъ своихъ возвращеній домой послѣ длинной рождественской трети. Это было въ первый годъ моей училищной жизни.

Я былъ такъ радъ и возбужденъ, что не могъ усидѣть на мѣстѣ. Ни чай, ни пирожки не шли въ ротъ. Едва выпивъ чашку, я убѣжалъ въ дѣдушкину спальню, гдѣ была жарко натопленная лежанка. Сестры, маленькая и постарше, увивались вокругъ меня, вѣроятно, еще не совсѣмъ приглядѣвшись къ новому гостю. А я спѣшилъ показать имъ свои училищныя игрушки и блеснуть ими. Я вытащилъ изъ узелочка какую-то бумажную игрушку, кажется, цѣпочку и бумажную гармошку. Дѣдушка пытался со мной заговаривать, но мнѣ было не до него. Я былъ въ какомъ-то упоеніи, дикомъ восторгѣ, что я, наконецъ, дома. Я вскочилъ на лежанку, заигралъ на своей беззвучной гармошкѣ, запрыгалъ и запѣлъ, въ тактъ ударяя ногами, какъ пѣли въ училищѣ наши весельчаки:

Что гармошка не играешь,
Али тона у тебя нѣтъ,
Что милашка не встрѣчаешь,
Али дома тебя нѣтъ!..

Эхъ ты, милая моя,
Какая тоненькая;
Сдѣлай юбочку на ватѣ —
Будешь ровненькая...

Я былъ въ какомъ-то туманѣ, прыгалъ и пѣлъ въ полномъ самозабвеньи, но вдругъ замѣтилъ, что получилось совсѣмъ не то, что ожидалось. Сестры стояли и не знали, какъ имъ это принять. Онѣ были изумлены и озадачены этой необычайной странностыо формы, въ которую вылилась моя радость. И я тотчасъ почувствовалъ, что и куплеты, и ухарская безшабашность, и гармошка это—нелѣпость и умѣстны только въ училищѣ, гдѣ дерутся кулаками и ругаются грязными словами, а не здѣсь, не на дѣдушкиной лежанкѣ, не около сестеръ...

И я почувствовалъ стыдъ, стыдъ, что успѣлъ уже такъ загрязниться, такъ далеко уйти отъ сестеръ въ эти четыре мѣсяца.

И я больше ужъ никогда не вспоминалъ этихъ куплетовъ…

---

Училище мы ненавидѣли. Ненавидѣли всѣми силами души. Вѣдь только свинья можетъ полюбить грязь, въ которой она купается. Съ радостью мы оставляли его порогъ и съ отвращеніемъ переступали вновь послѣ каникулъ. Эта ненависть искони жила въ нашихъ сердцахъ и нашла себѣ выраженіе въ поджогахъ. Его поджигали часто, намѣренно, сознательно. Поджигали основательно, хорошо подготовивъ дѣло. Но, конечно, не каждый годъ, потому что не каждый годъ находились такіе герои. Однако, еще въ прошломъ году тамъ совершили поджогъ и поплатились за него нѣсколько учениковъ. Но наша ненависть была безнадежна, какъ бываетъ безнадежна любовь: послѣ многихъ неудачъ среди насъ сложилось и окрѣпло убѣжденіе, что наше училище не можетъ сгорѣть, не можетъ уничтожиться, какъ его ни поджигай.

И это, должно быть, правда.

---

Примечание:

^* Въ духовныхъ училищахъ головныя боли отъ недоѣданія, повидимому, очень распространенная болѣзнь. Въ прошломъ году пришлось просмотрѣть мнѣ сочиненія учениковъ одного изъ дух. училищъ Владимірской губ. на тему: „состояніе моего здоровья". И большая группа учениковъ, какъ будто сговорившись, писала приблизительно такъ: „я чувствую себя хорошо. Только вотъ къ концу уроковъ у меня заболѣваетъ голова. А послѣ обѣда она проходитъ. Я думаю,—это отъ усталости". Поразпросив о питаніи учениковъ, я убѣдился, что ихъ головы болятъ не отъ одной усталости. ^